Мария Щедрина – Они слепы: Зрячий Бог (страница 2)

Мариус вздохнул и покачал головой. Всего в его маноре служили трое: он сам да две женщины. Значит, починка скамьи ложилась на его плечи, а чинить Мариус не любил. Особенно скамью в его старом бедном маноре. Особенно после визита герцогини де Менсон, муж которой жертвовал огромные деньги Бребордской Гардьере. Деньги, тысячной доли которых хватило бы с верхом, чтобы хоть сколько-нибудь обустроить крохотный деревенский манор!

* * *

Мариус чинил скамью.

На самом деле, это было несложно. Когда Мариуса только прислали в Бреборд, он не умел держать в руках ничего тяжелее стилоса и кадила. Однако крепкие бребордские мужички-крестьяне, осыпая видавший виды манор не менее крепким словцом, за каких-то пару недель обучили совсем ещё мальчишку Мариуса, как обходиться с инструментами.

Вспомнив об этом, Мариус ощутил, как что-то свернулось на сердце тёплым котёнком. Сколько ему тогда было? Лет восемнадцать, не больше? Да, точно – Мариус торчит в этой забытой Зрячим Богом деревне уже восьмой год. А ведь, когда он только сюда приехал, то был совсем иным человеком. Почти наивным и даже не лишенным жизнелюбия. Он ещё восхищался этими мужиками, которые, отвернув белоглазые лица в противоположную сторону, забивали гвозди в скамейку на ощупь не в пример лучше способного видеть Мариуса. Пожалуй, сейчас он скучал по тем временам.

Свечерело. Теперь не только в исповедальне, но и в маноре царил полумрак. Мариус, однако, несмотря на некоторые свои особенности, был уважающим себя ардийцем, а потому вполне себе мог разделаться с ремонтом и сейчас. Пришлось научиться делать такие вещи наощупь: мало ли, кто-то заметит, что для местного Пэра есть разница, светит солнце, или ночь и стены скрывают его? И, конечно, зададутся вопросами, а то и вовсе сразу донесут соверам.

От мыслей о последних рука Мариуса сжала молоток так сильно, что ногти впились в ладонь. Впрочем, к его чести нужно сказать, что свои чувства он выдал лишь этим жестом, который большая часть ардийцев и не заметила бы: он не прекратил мерный стук, продолжая вбивать страшно представить который гвоздь в многострадальную скамью. Вот то, чему его по-настоящему хорошо учил сердобольный Пэр и служительницы манора с самого раннего детства, то, что закладывали ему в голову получше текстов Зрячего Ливра: хочешь жить – какие бы эмоции не испытывал, сохраняй самообладание. Не дай им понять, что ты умеешь видеть. Не дай своей почти сверхъестественной силе, зрению, стать твоей слабостью. Мариус хотел жить. Научился и этому. А потом умение изображать сдержанного слепца так вошло в привычку, что даже захоти он сдаться властям – не смог бы, наверное. Слишком вошёл в роль.

В маноре было тихо. Не так, как днём после отъезда герцогини де Менсон. Тогда тишина звучала – шепталась природа за окнами манора, шуршали, наводя порядок, молчаливые уборщица и свечница. Манор бодрствовал, дышал, ворчал, как большой, но дряхлый зверь. Теперь же он словно уснул. До ушей Мариуса, утомленных стуком молотка, не долетали песни сверчков, а служанки, больная мать и её дочь-подросток, уже удалились спать: они соблюдали строгий режим.

Мариуса всегда удивляло, что даже потеряв зрение, ардийский народ вот уже три века просыпался по утрам и засыпал по вечерам, никак не изменив этот порядок. Как можно засыпать на закате и встречать рассвет, не видя солнца? Иногда Мариус ненавидел свои глаза. Если бы он был таким же, как другие, то не задавался бы подобным вопросом, как и множеством остальных. Ученые люди, правда, говорили, что задавать вопросы – хорошо, но Мариус служил не науке, а Зрячему Богу. Который не очень-то жаловал чересчур любопытных.

Когда Мариус убедился, что достаточно укрепил ножку и даже не сильно погнул гвозди в процессе, то рискнул поставить скамью обратно. Какое-то время он с замиранием сердца держал руки над сиденьем, чтобы поймать эту деревянную старушку, если её снова подведёт нога, но скамья встала вполне устойчиво. Мариус, прежде подметавший полы одеянием и собранными в косу длинными волосами, поднялся и вздохнул с облегчением. На пару недель должно хватить, особенно если попросить свечницу Анну и её дочурку Люси усаживать на эту скамейку детей и тоненьких легких девиц. И тем, и другим службы всё равно мало интересны, могут посидеть и сзади.

Вдоволь полюбовавшись на своё творение, Мариус уже хотел было пойти в келью, где его ждала скромная, но уютная кровать и много раз перештопанное Анной шерстяное одеяло. Неплохо было бы ещё поесть, но будить служанок не хотелось, а Мариус на кухне был что собака в игре в кегли: будучи зрячим, он скорее зарежет ножом для мяса себя, чем что-то сообразит, в отличие от Анны, которая готовила самые настоящие шедевры. Впрочем, мысли о служанкиных салатах из козьего сыра и потофë Мариус постарался отбросить куда подальше. Живот и без того давно мурлыкал от голода, а так, чего доброго, он ещё слюнями истечет. Страшно подумать, что бы сказали, узнав об этом, его прихожане!

Громкий мерный стук в дверь не только вырвал Мариуса из уютных грёз, но и заставил его, обычно спокойного, вздрогнуть. Двери его манора, конечно, всегда открыты – так он говорил прихожанам, но… Сейчас уже почти ночь. Жители деревушки спят или, на крайний случай, готовятся ко сну. Кто же это может быть?

«Соверы?» - в каком-то первобытном страхе подумал Мариус. Он вспоминал своих главных врагов уже второй раз за очень краткий срок, и это пугало едва ли не больше самого стука. - «Неужели… Где я ошибся?».

Он, впрочем, тут же постарался собраться и стёр рукавом сутаны проступивший на лбу пот. Паника – его главный враг. Да и вообще, не Мариус ли давно решил для себя, что ему плевать? Не догадались соверы – спасибо Зрячему Богу, догадаются – хотя бы в могиле Мариуса будет ждать покой, лишённый страха и скуки. А может быть, это вовсе не соверы.

Неспешным и уверенным шагом Мариус направился к двери. Если бы он верил в Зрячего Бога, то, наверное, сейчас молился бы ему изо всех сил. Проблема в том, что, хоть Мариус ему и служил, он не верил. Когда-то, может, было наоборот, но вот уже много лет как Мариус рассудил, что не может высшее существо сначала погрузить целую страну во мрак, а затем устроить гонения на тех, кто остался здоровым. А если и может, едва ли оно достойно поклонения.

Подобные рассуждения, конечно, не достойны Одноглазого Пэра. Быть может, будет справедливо, если Мариуса казнят… Быть может, Зрячий Бог все же существует и вот сейчас послал Мариусу свою кару…

Ноги Мариуса показались ему ватными, одновременно чересчур мягкими и несгибающимися. Сердце колотилось так, что, казалось, ещё чуть-чуть – и оно допрыгает до горла. А то и вовсе вылетит из тела, как певчая птичка из клетки бродячего артиста. И это у него, не особенно цепляющегося за жизнь! Пожалуй, это даже забавно.

Какая-то часть Мариуса требовала не открывать дверь, а бросится бежать, выскочить через окно, мчаться, не разбирая дороги. Однако он понимал, каким глупым был бы этот поступок. Если соверам нужно, они найдут его везде, не покидать же Ардию из-за них! А если это не соверы, Мариус, пожалуй, опозорит своим поступком всю гардьеру. Шутка ли – Одноглазый Пэр сбежал от прихожанина!

Пока Мариус шёл, настойчивый стук повторился ещё пару раз. Но вот, наконец, ему удалось заставить себя приблизиться к крепким большим дверям – немногим частичкам манора, в которых Мариус был уверен, как в себе. Эти не то что от старости не развалятся, их, наверное, и таран не выбьет.

Но что не выбьет таран, то с лёгкостью вынесут соверы. Во всяком случае, так казалось Мариусу.

Рука его, снова по привычке, слепо поездила по двери, прежде чем нашла засов, хотя он прекрасно видел, где тот находится. Да и слепой, верно, запомнил бы, где тот находится - иногда Мариус, пожалуй, переигрывал.

Открывался изнутри засов легко, но даже это движение далось Мариусу непросто. В голове так и звучало на разные лады: «Соверы, соверы, соверы». Толкнуть дверь также получилось не сразу.

Больше всего Мариус ожидал увидеть соверов – суровых мужчин в разной по цвету, но сходной по фасону форме, с пехотными полусаблями, коими они владели получше зрячих благодаря вышколенному осязанию на расстоянии. Со звонкими украшениями на сапогах, что при ходьбе звенели на всю округу, сообщая всем присутствующим о том, кто идёт.

Каково же было его удивление и облегчение, когда открытую дверь придержала трость! Их соверы с собой никогда не носили, Мариус знал это точно.

Трость была дивная: не изящная палочка герцога и не простая крестьянская деревяшка, она не напоминала никакую из тех, что Мариус видел прежде. Цвет, как у травы, массивная, словно нога жеребца, и разукрашенная узорами. Мариус так и застыл на месте, тупо глядя на неё.

Следом в дверь просунулось лицо, такое же незнакомое. Юное, очень юное – черты такого возраста Мариус видел, склонившись над водной гладью реки, ещё до приезда в его манор. С кожей, похожей на парное молоко, и в ореоле волос цвета солнца, когда оно недостаточно яркое и глаза не слезятся, глядя на него. Улыбающееся. Словом, последнее лицо, какое можно представить, когда только что чуть не умер от страха, думая о соверах.