Мария Щедрина – Они слепы: Зрячий Бог (страница 1)
Мария Щедрина
Они слепы: Зрячий Бог
Эпиграф
Глава первая
Мариус верил: если бы не Румата, все они были бы живы.
…Всё началось в самый разгар летнего месяца шалëра. Воздух казался особенно тяжёлым, жара влажно целовала в лоб, оставляя испарину и распаляя кожу, и лишь редкий ветерок с далёкого моря приносил желанное облегчение.
Стоял полдень, вязкий и горячий, пахнущий насыщенным ароматом воска. Солнечные лучи почти не достигали закрытой, на совесть сделанной исповедальни. Мариусу, впрочем, они были и не нужны: он знал эту маленькую, старую комнатушку своего манора вдоль и поперёк, от бесполезных для большинства прихожан узоров, что изящной паутиной оплетали дверцу и потолок, до последней трещинки в полу. Когда проводишь в каком-то месте по несколько часов чуть ли не каждый день, оно волей-неволей врезается в память.
Ладонь Мариуса, тонкая и сухая, как у больного или учёного, возлежала на голове женщины средних лет. Пальцы отчётливо ощущали, что мягкие волосы герцогини де Менсон слиплись от помады и запутались в сетке, поддерживающей причёску. Это внушало Мариусу необъяснимое отвращение, от которого хотелось немедленно вымыть руки. Возможно, правда, что противно ему было вовсе не из-за головы дамы, а из-за того, что скрывалось внутри неё.
Вот уже четвёртый год подряд герцогиня изводила Мариуса своими исповедями. Она относилась к Зрячему Богу до тошноты почтительно и педантично посещала манор каждый месяц. Вернее, на службах она появлялась раз в неделю, только исповедовалась чуть реже.
Каждый её рассказ о собственных дурных поступках длился по меньшей мере два часа. Мариус искренне не понимал, как можно с таким удовольствием и так долго перечислять свои провинности перед Зрячим Богом. И, возможно, он бы решил, что это не его, Одноглазого Пэра, служителя Зрячего Бога, дело, но одна исповедь госпожи де Менсон была омерзительнее другой. В позапрошлом месяце, рассказывала герцогиня, она изменила мужу с садовником, а чуть раньше – с молодым виконтом, которого повстречала в театре. В прошлом месяце любовников было двое. И это ещё очень краткое изложение! Уважаемая леди не скупилась на подробные описания содеянного, словно каждое слово, каждая деталь, стоит о них сказать, приблизит её к прощению Зрячего Бога. На деле же герцогиня де Менсон лишь приближала запас терпения Мариуса к нулю.
«Отлучить бы тебя от манора, курица развратная!» - с раздражением думал Мариус, выслушивая щебетание, начисто лишённое раскаяния.
Он, однако, прекрасно понимал, что не сможет этого сделать. Герцог де Менсон, муж этой странной женщины, был префектом, самым важным человеком в Бребордской провинции, а Мариус – лишь жалким служителем жалкого манора в никому неизвестной деревушке, каких в Ардии вообще и в Бреборде в частности бесконечное множество. К несчастью, деревушка Мариуса привлекла герцогиню де Менсон своей близостью к городу, а он сам – своей молодостью и всё тем же терпением. Вероятно, если бы хоть один из этих пунктов был иным, Мариусу сейчас не пришлось бы отпускать грехи влюбчивой аристократке. Увы, у Зрячего Бога, в которого Мариус не очень-то верил, были другие планы на этот счёт.
- А потом он поцеловал меня напоследок, - мечтательно закончила герцогиня де Менсон своим певучим голосом, - и ушёл.
Её неспособные видеть глаза, похожие на два ровных облака и так сильно отличающиеся от глаз Мариуса, казались ярче, чем были. В одной старой книге Мариус когда-то прочёл поэтичное название этого явления, хотя не сразу понял, что оно означает.
– Зрячий Бог простит меня? – с надеждой спросила она.
«Едва ли. Но если я скажу правду, меня, в свою очередь, уже не простит бребордский гардье».
Дело в том, что герцог де Менсон не только был префектом, но ещё и жертвовал огромные деньги Бребордской Гардьере. Во всяком случае, так говорил гардье – главный Одноглазый Пэр Бреборда. Мариус и его манор ни диза не получали от щедрых пожертвований, но попробовал бы он слово сказать! Чего доброго, старик-гардье не поленится раскопать его, Мариуса, историю и узнать его тайну… В таком случае его казнят, точно казнят! А перед этим запытают так, что повешение покажется счастливым избавлением. И неважно, что пятнадцать лет назад Лоран III запретил пытки – Мариус прекрасно знал, что ардийская соверия практикует их до сих пор.
Не то чтобы Мариус сильно цеплялся за свою жизнь, унылую и однообразную, но умирать по глупости ему не хотелось. Лучше уж подыгрывать герцогине де Менсон. В конце концов, от него не убудет, а даме приятно.
Поэтому сейчас Мариусу оставалось лишь улыбнуться. Он знал, что герцогиня не увидит улыбки, как никогда не увидит и всего остального, однако это движение позволило придать голосу дружелюбные нотки:
- Конечно, Ваша Светлость. Зрячий Бог всех прощает. Я, правда, сочту уместным дать Вашей Светлости совет быть несколько… Сдержаннее. И в отношениях с другими господами, и в… Своей исповеди.
Мариус давал один и тот же совет после каждой череды издевательств под названием «Рассказ герцогини де Менсон», и каждый раз его пропускали мимо ушей. Он уже давно потерял надежду достучаться до своей прихожанки, но отчего-то продолжал раз за разом именно так заканчивать свою исповедь. Капля за каплей вода камень точит – а вдруг…
- Да, месье, конечно, - проникновенно отозвалась герцогиня, и Мариус понял, что никакого волшебного «вдруг» не произойдёт, во всяком случае, в этот раз. Потому что подобным образом эта дама отвечала ему каждый проклятый месяц.
Точно также, как десятки раз до этого, герцогиня де Менсон провела костлявыми пальцами в перчатках по раме в стене между частями исповедальни. Нащупала борозды, указывающие, где находится выход, едва не ударив Мариуса по носу. Медленно поднялась, прямая, как дуб, каких много растёт вокруг манора. Мариус мог бы встать и выйти без этих лишних действий, но безопасность была важнее, поэтому он проделал всё тоже самое. Пожалуй, шурша по дереву даже более старательно и громко, чем требовалось.
Взяв герцогиню за руку, Мариус довёл её до двери. Не давать даме щупать борозды или утруждать себя осязанием на расстоянии, свойственным ардийцам, считалось благородным поступком.
Его простые сапоги громко стучали по кафелю, когда-то будто состоящего из одинаковых по размеру, но разных по тому странному виду, что иностранцы называют цветом, лоскутков, а теперь однообразному. Туфли герцогини де Менсон несли её беззвучно. Мода Ардии касалась звуков и ароматов: чем изящнее запах и тише обувь, тем человек богаче. Жена префекта была очень богата.
Личная карета ждала герцогиню прямо напротив дверей манора. Кучер мирно дремал на козлах, служанка и компаньонка сплетничали внутри – Мариус видел длинношеие фигурки, одну с такой же сеточкой, как у герцогини, другую в платке, с жаром склонившиеся друг к другу. Заслышав шаги, девицы резко, но сохраняя достоинство, отклонились каждая к своему сидению. Мариус подумал, что такая скорость возможна только в том случае, если спутницы обсуждали хозяйку.
Всё ещё старательно изображая из себя джентльмена, Мариус подождал на улице, пока герцогиня де Менсон не добралась до кареты. В эту минуту он впервые за день наслаждался блаженным безмолвием. Слышно было только фырканье лошадей, шелест дубовой листвы на ветру да постукивание тросточки дамы по плитке. Трости тоже были не только необходимой в стране незрячих вещью, но и поводом для гордости. Мастера по их изготовлению постоянно соревновались в прочности и замысловатости своих товаров. И пусть из всего окружения Её Светлости, кроме нее самой, разве что Мариус был способен по достоинству оценить объемные, сложные узоры на боярышниковой трости с фарфоровым набалдашником, и то он не смог бы об этом сказать, даже если бы хотел, её самолюбие наверняка очень тешило, что муж отдал за эту игрушку по меньшей мере пару тысяч ардов.
Зашуршав юбками и вцепившись пальцами в борозды на поручне кареты, герцогиня де Менсон наконец забралась внутрь. Как можно громче стукнув каблуками на прощание, чтобы дама знала, как её, можно сказать, личный Одноглазый Пэр о ней заботится, Мариус вернулся в манор.
Он думал было ещё немного послушать прекрасную тишину, разбавляемую лишь запахами свечей и лёгким ароматом духов дамы. Однако, не успел он дойти до центра манора, по ушам резанул треск. Когда Мариус предположил, что именно могло издать этот звук, его сердце ухнуло в пятки.
Обернувшись, он с возвращающимся раздражением скрипнул зубами. Догадки подтвердились: треск издала скамья.
В маноре Мариуса, рассчитанном на одну маленькую деревеньку, скамей было всего десять, все как одна старые, но почему-то только эта, третья с конца, постоянно ломалась. Ножка то и дело подкашивалась каждые две недели. Вот и сейчас она снова подвела Мариуса, и вся длинная скамья скособочилась, как жених-романтик, делающий предложение, стоя на одном колене.