Мария Щедрина – Они слепы: Зрячий Бог (страница 16)

Сейчас звучал почти самый конец романса, где девушка умирала. Рауль сморщился. Сейчас сопливая песенка не вызывала слез, но сочетание этого отрывка и того, что его, Рауля, игнорировали, ему не понравилось.

- Марлена! – закричал он, перебивая музыку и стараясь, чтобы голос звучал позадорнее. Она продолжала играть. Рауль решил сразу перейти к новости, ради которой он и примчался: - Слушаешь, Марлена? Он помер! Этот жуткий старикашка, дядька гаренийского короля, за которого тебя сватали! Я слышал, как отцу принесли письмо после завтрака, и как он обсуждал это с Крисом. Ты рада? – она все играла, и Рауль подошёл к табурету почти вплотную. Теперь какие-то несколько сантиметров отделяли его от её волос, пахнущих маслами и травами, тонкой голубиной шейки и маленьких рук, что так ловко танцевали по клавишам. – Прекрати играть и ответь, Марлена! – жалобно попросил он, отчаянно надеясь, что в его словах не слышно капризного тона принца.

Музыка наконец оборвалась, но Марлена даже не подумала к нему обернуться. Её пальцы так и остались на клавишах, казалось, готовые в любой момент продолжить. А сама она выпрямилась, хотя и прежде сидела очень прямо. Словно хотела отстраниться от Рауля.

- Леди Марлена, - наконец прорезал тишину гостиной залы её тихий высокий голос. Рауль привык, что в разговоре с ним голос этот звучит нежно, но сейчас он оказался неожиданно холодным.

Рауль не понял ни того, что он сделал не так, ни того, что она сказала.

- Что? – переспросил он и даже немного отстранился от табуретки.

Марлена по-прежнему не оборачивалась, глядя на свой рояль.

- Вы должны обращаться ко мне «леди Марлена» или «Ваше Высочество». Точно также, как я к вам - «Ваше Высочество» или «месье Рауль».

Казалось, её голосом говорил чужой человек. Рауль слышал – такое бывает у женщин, если они обидятся. Но с чего это Марлена обиделась? Все же было хорошо…

Он снова приблизился к ней, решив сменить веселость и настойчивость на нежность. Может, это растопит странный холодок в её голосе?

Склонившись над Марленой, Рауль приобнял её за плечи, чувствуя даже через жилет и сорочку её худую горячую спину.

- Ну что ты? – еще более жалобно спросил Рауль, стараясь говорить Марлене на ухо, но так, чтобы его волосы – относительно длинные, до плеч, - не лезли ей в лицо.

Марлена резко подалась вперёд, пытаясь вырваться из его рук. Рауля это напугало. Он тут же отпустил её. Сердце сжалось, а на коже появилось мерзкое ощущение грязи. Как будто Рауль только что совершил что-то дурное. Но разве это так? Он же не дочку горничной против её воли к стенке прижимал – увидев, как кто-то такое делает, Рауль первый бы мерзавцу в нос дал! Он постоянно обнимал Марлену, когда никто не видел, и она только радовалась. А что сейчас не так?

- Не трогайте меня! – тем временем резко бросила Марлена. А затем наконец обернулась. Рауль увидел, что её лицо покраснело, из похожего на личико фарфоровой куколки начав напоминать помидор. Глаза – красивые, как небо или простецкие лесные цветы васильки, метали молнии. Казалось, она вот-вот расплачется.

Марлена внимательно его оглядела, словно ища что-то, за что можно зацепиться, спасаясь от слёз. И, на удивление, нашла.

- Вы ещё и босы! – вдруг возмущенно заверещала она, как будто ночью Рауль в одних штанах и рубашке, даже без домашней обуви, её чем-то смущал. - И на вас нет перчаток! Тем более не смейте меня трогать, когда вы в таком виде!

С этими словами Марлена отвернулась. Рауль увидел, что её плечи задрожали, и почувствовал, как в животе связывается неприятный узел. Он растерялся, не понимая, что делать и почему она все-таки так себя ведёт.

- Ничего подобного! – решил ответить он на первое замечание Марлены, потому что уверен он был только в нём. - Я не босой. Подумаешь, туфли домашние! И перчатки – это ведь кожаные тряпочки, ерунда. – Рауль надеялся рассмешить Марлену своим шутливым возмущением, но понял, что лучше не стало, и вновь сделался серьёзным. - Что с тобой стряслось?! Расскажи! – и, вспомнив еще один её упрёк, поспешно добавил: - Расскажите… Ваше Высочество.

Худенькая ручонка Марлены в перчатке того же цвета, что и её платье, потянулась к лицу. Раулю могло показаться, но, кажется, она хотела вытереть слезы.

- Оставьте меня. – уже не криком, а шепотом попросила она. Это прозвучало искренне, в отличие от следующей фразы: - Я плачу по своему суженому. Вы очень дурно поступаете, радуясь его смерти.

«Да иди ты к модье со своим суженым! Ты его видела хорошо если на этих плоских штуковинах… Портретах и фотографиях».

- А ты дурно поступаешь, пытаясь лгать ардийскому принцу! – не удержался он от возмущения и вслух. Теперь в голосе уже точно зазвучали приказные нотки, от которых Рауль так старался отучиться. - Ты была грустной, ещё когда я вошёл!

Он, впрочем, выбрал не того человека, которого можно тыкать носом в титул.

- Я пазехийская принцесса, - парировала Марлена, так резко разворачиваясь к нему, что ее волосы взметнулись, словно пламя лунного цвета. Она тоже заговорила гордо и высокомерно, как положено принцессе. – Я могу лгать, кому хочу, кроме Его Величества, моей матушки и Зрячего Бога!

Несмотря на всю серьёзность ситуации, Рауль с трудом сдержал улыбку. На первый взгляд Марлена Русполинни могла показаться тихоней, хорошенькой, но скучной. Однако она была единственной ровней Раулю, не ниже и не выше его, и только она умела ставить его на место, напоминая, что даже будучи принцем он не всегда главный. Это её качество нравилось Раулю, пожалуй, даже больше, чем другие.

- Можешь, конечно, – смягчил свой тон Рауль, чувствуя, как быстрый порыв возмущения исчезает. - Но разве хочешь? Вот я никогда тебе лгу, потому что не хочу. А не хочу, потому что люблю тебя.

Марлена больше не отворачивалась, но Рауль заметил, что взгляд она отвела. Казалось, она смотрела, как говорят пазехийцы, в одну точку, то есть всюду и в никуда. Так бывает, когда человеку неприятно о чём-то говорить. Или о чём-то слышать.

«Не о моей же любви?».

Марлена вздохнула.

- В этом и дело, Ваше Высочество, - печально и как-то даже обречённо проговорила она. - Вы меня любите, но не братской любовью.

«Значит, о любви. Но я не должен любить тебя братской любовью. Ты мне не сестра!».

По крайней мере, Марлена не была его родной сестрой. Два года назад отец Рауля, король Ардии Лоран Д'Альвар, женился на вдовствующей королеве соседней Пазехии, Карлотте Русполинни. С тех пор Ардия и Пазехия объединились в конфедерацию – это официально, а если быть точнее, гордая страна зрячих Пазехия подчинилась небольшой и слепой, но технически развитой Ардии. Теперь Пазехия не вела собственную внешнюю политику, целиком полагаясь на «страну-сестрицу», как их называли в газетах, передавала беглых зрячих с ардийским гражданством соверии и согласовывала все свои действия не только с Карлоттой, но и с отцом Рауля.

А ещё это значило, что Марлена, дочь Карлотты, Раулю сестра. Он знал это с самого начала, с того дня, как встретил её, сидя верхом, на перекрытом соверами Авельском вокзале, сходящую с личного паровоза отца, в простеньком дорожном платье. Знал – и всё равно влюбился. Впервые в жизни и, как казалось Раулю, навсегда. Ещё за день до того он расхохотался бы над ровесником, который протягивал девочке цветы, а потом… И Марлена ведь тоже! По крайней мере, так Раулю казалось.

Но вот теперь она напоминает ему не только, что она принцесса, но и что он – её сводный братец. Рауль сжал зубы так, что, казалось, они заскрипели на всю залу.

- Это леди Карлотта тебе сказала, да? – поинтересовался он, стараясь говорить спокойно и чувствуя, что с каждой секундой злость возвращается. Не на Марлену, конечно – на ее матушку.

Марлена, бедняжка, всё ещё глядела в одну точку и чуть не плакала. Когда она заговорила снова, голос её зазвучал безжизненно, словно у неё кто-то умер. И явно не пятидесятилетний жених из Гарении.

- Она нас видела ночью. Или её люди, не знаю.

Раулю живо представилась сегодняшняя ночь. Огромная луна висела над дворцовым парком в синем небе, словно вылитая из золота или серебра. Величественные статуи, сохранившиеся со времён ещё до Слепой Чумы или привезённые кем-то из Д'Альваров задолго до рождения Рауля, казались не знакомыми серыми увальнями, как днём, а загадочными призраками из древних поверий. Цветы и кустарники, прежде, как и в коридоре, растущие исключительно для запаха, а теперь приведённые в порядок Карлоттой, кружились вокруг них, двух будущих монархов, словно пары на балу. Сверчки пели свою природную песню, которая в тот момент казалась красивее, чем сложные композиции, которые старательно выводили величайшие скрипачи и пианисты Ардии на праздниках. Пахло розами, лилиями и свежестью. Трава мягко щекотала ноги, а плитка – холодила.

Марлена звонко смеялась, когда Рауль вёл её знакомыми тропинками, а потом останавливал под каким-нибудь деревцем, целуя или предлагая станцевать что-то самое забавное и противоречащее правилам этикета в их жизни. «Мы словно на сцене в театре», - восторженно шепнула она ему тогда. - «Только там пейзажи такие красивые, а люди – такие счастливые». Она, конечно, говорила о пазехийском театре. В Ардии театр был другой – без декораций, да и сцена там отличалась от заморских. Ардийские актёры не ходили и не плясали, исполняя своё творчество для незрячей публики. Они лишь говорили и иногда изображали иные звуки: дуновение ветра, звон, с каким сталкиваются современные сабли с рапирами или старые мечи, звуки выстрелов, если показывали иностранную драму – в Ардии личное огнестрельное оружие вроде револьверов, каким в совершенстве может овладеть только зрячий, было не в почёте. Самих актёров было совсем не видать: они находились в особой комнате, выстроенной так, чтобы звуки лучше распространялись по театру.