Мария Щедрина – Они слепы: Зрячий Бог (страница 15)

- Тогда… Это всё, сэр, - сообщила она ему, чувствуя огромное облегчение. К нему, впрочем, примешивалось что-то ещё… Будто какая-то часть Ви хотела, чтобы этот Артур Колиньи задержался. Наверное, ей просто понравилась работа с заказчиками, несмотря на то, что попался самый странный из них.

- Отлично, мисс Ви, - он сделал пару неуверенных шагов назад, а потом почему-то вдруг ударил ногой о пол, как лошадь. Каблук кожаного сапога, столкнувшись с крепким деревянным полом, издал громкий стук.

Ви с недоумением нахмурилась. Этот жест отчего-то казался смутно знакомым, и вроде значил нечто хорошее, но она не могла понять, что. Она покосилась было на мальчишку-слугу, но тот тут же отвёл глаза в пол. И очень обрадовался, когда его господин проговорил:

- Я зайду на днях, мисс Ви, проверить, как проходит пошив платья. До свидания, - и направился к выходу.

- До свидания, сэр, - едва успела бросить ему вслед Ви, прежде чем господин Колиньи с удивительным для слепого проворством вышел из ателье.

Едва за ним закрылась дверь, ателье пришло в движение. Все из себя важные и занятые с самого утра девушки не могли не начать то, что с трудом заставляли себя не делать все время визита чудака-ардийца – зубоскалить.

- Не зря ты целыми днями трещишь о своей красоте, Ви, - заметила Сара, пришивающая к одному из платьев кружева. – Вон, даже слепой ардиец влюбился!

- А может, это и не ардиец, - громким шепотом подхватила Мэри. Её голос зазвучал так, будто она рассказывала страшную историю, - а обычный человек, который до этого где-то увидел нашу Ви и ослеп от её вида!

- И платье он заказал не барышне, а Ви, просто скрывается, - мечтательно добавила Сибилла, самая юная в их компании. Ей было пятнадцать, и она обожала все романтичное.

Слушая все это, Ви, которая безуспешно пыталась отдышаться, покраснела снова. Её, в отличие от других, Колиньи напугал. И ничего в этом нет смешного! Тем более что на деле он наверняка приследовал свои цели, но никак не влюбился. Нельзя влюбиться в голос, а лица Ви он видеть не мог.

- Да ну вас! – бросила она, а когда девочки продолжили хихикать, запустила в них комочком срезанной ткани.

В болтовне и смехе странный ардийский господин если не забылся, то быстро превратился из жуткого в очень забавного. Это была одна из многих причин, по которой Ви, при всей своей нелюбви к мелким поручениям, ранним подъемам и вообще работе, любила ателье.

Здесь весело. И это её дом.

* * *

Ночью Ви лежала в своей комнатке. На окнах были решётки, как в темнице, чтобы никто не залез внутрь и не украл немногое добро квартирной хозяйки, а потому тусклый свет уличных фонарей проникал внутрь ровными квадратами. Дешевенькие жёлтые обои и немногая мебель – кровать, стул и сундук – с трудом узнавались в этом свете. Снаружи слышался обыкновенный для ночного Фирэла шум – скрежет пролеток с каретами; ругань нищих и пьяниц, делящих милостыню и места для попрошайничества; шелест метлы дворника, который пытался привести улицы хоть в сколько-нибудь приличный вид после грязного дня; плач новорожденного ребенка – но это уже не на улице, а этажом выше.

Ви не могла уснуть. Она все думала. Неужели девочки правы, и она понравилась этому господину? И как к этому относиться? Он ведь ардиец. Все ли ардийцы дурны? И не ардийка ли сама Ви?

От этого вопроса ей стало так жарко, что пришлось подняться и налить себе воды из огромного грубого кувшина, который стоял на столе.

Она не могла уснуть до самого рассвета. А когда наконец на пару часов перед подъемом забылась беспокойным сном, ей приснился человек с маленьким мальчиком и белыми глазами. Он держал в руках окровавленное детское платье и читал стишок-молитву о Ликах.

Глава шестая

Звуки рояля раздавались из гостевой залы. То высокие, то низкие, они лились плавной рекой, сплетаясь в восхитительную мелодию. Если стоять и долго прислушиваться, можно ощутить, как музыка чарующей магией проникает в самую душу, трогая в ней то, чего в ней, казалось, до начала игры и в помине не было.

Рауль, впрочем, не стоял. Едва заслышав рояль, он бросился в залу, довольный тем, что он так быстро нашел, кого искал. Широкие коридоры Авëльского дворца с их высокими потолками и почти полной пустотой всегда хранили в себе не только запахи мастики и цветов, но и эхо. А потому стук его домашних ботинок несся далеко вперёд него навстречу музыке, растворяясь в ней также, как сам Рауль растворялся в своих чувствах к играющей на рояле девушке.

Он бежал по коридору, а в голове у него, как в маленьком рыжем дворце, так же бегали мысли. Прежде всего радость, конечно - то-то она обрадуется, когда он ей расскажет! Рауль дождаться не мог момента, когда увидит, как её маленький рот изогнется в хорошенькой улыбке, как появится радость в её чужеземных голубых глазах. С другой стороны был страх. Если о том, что он бежит, услышит месье Ришар, его гувернер, быть беде! В лучшем случае, начнет отчитывать – а это на час, не меньше. В худшем – скажет отцу. Впрочем, нет. Отец, пожалуй только посмеётся. А вот мачеха… Леди Карлотта – та ещё гадина, пусть она и королева. Рауль так и слышал её голос, холодный, безукоризненно вежливый и отвратительный, как шипение змеи: «Вашему Высочеству не пристало бегать, как какому-то уличному мальчишке. Вы должны нести себя с достоинством, месье Рауль. К тому же, бегая, вы не пользуетесь бороздами, это небезопасно». Она ему это сказала на прошлой неделе, и Рауль чуть ли не до крови прикусил язык, чтобы не сказать: он ещё успеет научиться нести себя безопасно и с достоинством, когда станет королём. А пока он принц, может делать, что хочет.

Рауль скривился, когда почувствовал, что к страху теперь примешалась злость. Как же он не любил леди Карлотту! Пожалуй, столь же сильно, сколько любил её дочь…

Вбежав в залу, Рауль резко остановился. Плоские домашние подошвы заскользили по паркету, и он чуть не влетел в какую-то вазу. Он, впрочем, даже пожалел немного, что не разбил эту безделушку: подобные штуковины появились при дворе только два года назад, когда отец женился на зрячей королеве Пазехии. Которая привезла с собой не только добрую сотню придворных, но и всякие предметы без звуков и запахов, красивые сами по себе и абсолютно бесполезные для большей части ардийцев. Вазы, высокие, фарфоровые, с тем странным заморским видом искусства, который называется живописью, на пышных боках, были одними из этих предметов. Какой-то части Рауля нравились эти штуковины, а ещё больше нравилось, когда какой-нибудь придворный пазехиец соглашался утолить его любопытство и рассказать, сюжет из какого древнего эпоса изображён на вазе или, скажем, плоской странной штуке, которую надо вешать на стену, картине. Но поскольку принадлежало это все леди Карлотте, ещё больше Рауль радовался, если какую-то из игрушек для зрячих иностранцев роняли. В такие моменты ему было жаль только прислугу, которую за это сурово наказывали.

«Интересно, что Карлотта сделает со мной, если я что-то разобью», - подумал Рауль, все-таки отступая от вазы на пару шагов. - «Расскажет отцу, что я зря…», - он оборвал себя на полуслове, слишком страшной показалась мысль. - «Да нет, она никогда… Ни она, ни её придворные, хоть это и странно».

Он обернулся наконец к роялю.

Перед громадным инструментом, чёрным, как крылья ворон и кудри леди Карлотты, на маленькой круглой табуретке сидела девочка. Тоненькая и хрупкая, она напоминала розу, какие стояли во всех коридорах – вроде как для приятного аромата, но Рауль знал, что это тоже ввела Карлотта, у которой так украшали дворец в Вигоре. Волосы девочки переливались на солнце, словно речные воды, и сами цветом походили на лунные или солнечные лучи. Она была в пазехийском платье – цвета жемчуга, тоненьком, без корсета, с высокой талией, и казалась созданьем из другого мира. Она и была из другого мира, из мира зрячих, как и Рауль. Только её Раулю было куда жальче, чем себя. Он-то с рождения живёт в стране, где видеть – преступление, а зрячие – еретики, живёт только потому, что даже его отец не знает, какой он, а если бы узнал, то наверное, лишил бы своего имени, посчитав плодом измены. И потому ещё, что его слово весит дороже любого чужого, и что если какой-то ардиец назовет его зрячим, он назовет его также, и отец скорее поверит Раулю, чем кому-то ещё. А она двенадцать лет жила под нежным взором Лунобога в Пазехии, где зрячим быть нормально, а слепые, напротив, калеки. Для неё пустые глаза большинства местных кажутся жуткими, она с рождения различает цвета и знает их названия, и картины ласкают ей сердце. Ей, наверное, здесь особенно тяжело живется, хотя она никогда не жаловалась.

Ну, может, хотя бы сегодня немного обрадуется.

Она должна была не только увидеть, но и услышать Рауля, однако отчего-то не обернулась, а продолжила играть. Рауль вдруг узнал музыку – это был «Романс о Слепой Чуме», только без слов. В нём пелось о самом начале Слепой Чумы и о том, как юноша и девушка полюбили друг друга, но девушка заболела Слепой Чумой и так и не смогла выздороветь. Несколько куплетов она теряла зрение, сначала видя своего возлюбленного хорошо, но с каждым днем хуже и хуже, пока наконец не погрузилась во тьму, оставшись наедине с одним только его голосом. Тут она должна была бы выздороветь, оставшись слепой, но Зрячий Бог распорядился иначе, и она умерла под пение своего любимого, который так, пением, её успокаивал. Рауль помнил, как в детстве расплакался, когда ходил послушать пьесу по этому романсу в Авëльский театр. Отца позабавила такая сентиментальность, а матушка его обняла и долго успокаивала, сказав, что это выдумка, и самое правдивое в этой истории – сам факт Слепой Чумы.