Мария Садловская – Тёмное время перед рассветом (страница 7)
Обитала в «Зорьке» своя долгожительница, баба Миля, давно потерявшая счёт годам. Чувствовала она себя довольно бодро и передвигалась ещё без посторонней помощи. По документам Криницкой Меланье Андреевне, одинокой и не имевшей родственников, было девяносто шесть лет. Её перевезли из соседнего района, где дом престарелых закрылся, и вскоре баба Миля стала достопримечательностью приюта «Зорька». Когда приезжали чиновники с очередной проверкой, директор Кружков считал своим долгом завести их в палату долгожительницы – вот мол, как долго живут наши старики. Было бы плохо – помёрли бы давно! А баба Миля первым делом сообщала гостям, что: «Наши-то погнали фрицев от деревни Черёмушки! Скоро и до Берлина дойдут! Тогда и её братик Ванечка с фронта вернётся. Дом-то надо отстраивать, пепелище одно осталось!»
Гости растерянно поглядывали друг на друга, а директор Игорь Васильич, боясь, как бы долгожительница не стала призывать начальство на фронт «За Родину, за Сталина!», торопливо соглашался:
– Да, Меланья Андреевна, скоро дойдут! – и поспешно уводил проверяющих посмотреть новую пристройку, а после перекусить, чем Бог послал, время-то обеденное.
Ближе к осени баба Миля приказала долго жить. Ушла легко, никому не доставив хлопот. Последними словами её были:
– Война закончилась, победа! Слава Богу, дождались!
Медсестра Настя (всё произошло в её дежурство), вытерев набухший от слёз нос куском бинта, сетовала:
– Я отошла всего на пять минут взять новый шприц. Баба Миля меня сама отослала. Сказала: «Не сиди со мной, иди на парад. Там победа, салюты дают!» А когда я вернулась в палату, она спокойно лежала с закрытыми глазами. Я поначалу подумала, что бабушка уснула…
Подошло послеобеденное время, когда Ксения так любила погружаться в воспоминания. Они были для женщины более живыми, чем её теперешняя жизнь. Женщина высвобождала руку из-под одеяла, брала в ладонь свой оберег и будто здоровалась со своим Алёшей. Этот маленький розовый камешек всякий раз заряжал её верой – она обязательно встретится со своим мужем! Для этого живёт так долго…
Он привёз её тогда с трёхмесячной дочкой в Зорянское, проведать родных. Спешил, даже не сел поесть, хотя Александра собрала на стол угостить зятя:
– Извините, мама, очень спешу. Как-нибудь потом, посидим, поговорим.
Повернулся к жене и буднично бросил:
– Ксюша, проводи меня до ворот!
Она провела мужа, хотела было спросить, во сколько придёт вечером ужинать и придёт ли вообще, но на полуслове замолчала. Как-то иначе, чем всегда, глядел на неё Алексей. Она даже струхнула и встревоженно спросила:
– Я что-то не так сделала, да, Алёша?
А он, всё так же глядя, ровным голосом произнёс:
– Краса моя, сейчас скажу то, что никогда не говорил – люблю тебя! И Наталку нашу люблю! Только помни это! Хорошо? И ещё знай – я вернусь обязательно, чтобы ни произошло!
Потом он её обнял и поцеловал. Крепко поцеловал.
Всю последующую жизнь Ксения корила себя, что не схватила его тогда со всех сил за руки, за одежду… Да не затолкала в чулан или в погреб… Да хоть на печку! И никуда не пустила!.. Она же, дурище, так столбом и стояла. А муж тем временем быстро вскочил на Кочубея и уехал.
Ужинать Алексей не пришёл. Он больше не пришёл никогда.
В дальнейшей Ксюшиной жизни один только раз её назвали «красой», после чего она терпеть не могла это слово.
Последние дни в селе было тревожно. Стоял 1943 год. Немецкие солдаты, пребывающие раньше в относительно мирном настроении, озлобились, ходили по домам с обысками. Участились аресты. Прошёл слух, что немцы забрали гадалку Нюру, что для жителей Зорянска стало полнейшим удивлением. А Ксения только собралась пойти к бабе Нюре погадать – что-то Алёши долго нету. Она неделю с ребёнком гостит в Зорянском, уже пора бы и домой, к свекрови.
Утром встревоженный Колька забежал в дом, гневно выкрикивая:
– Погодите, сволочи! Получите! Вот только дядь-Лёша придёт!
На воротах их двора мазутом было написано «Здеся полицайская шлюха».
Ксению охватила тревога. Не из-за надписи на воротах, она на это давно не обращала внимания! Алексей не появлялся в Зорянске целую неделю, и её обидчики осмелели. «Что-то случилось!» – твердила женщина и засобиралась в Озерки к свекрови. Может, Алёша там, а приехать за Ксюшей не может, занят. Александра напутствовала на дорогу:
– Будет ехать какая подвода – просись, чтобы подвезли. С ребёнком не откажут. А если не подвезут, и так дойдёшь, недалеко. Водички с собой возьми. Да в дороге дай сиськи ребёнку, чтобы спала. На обочине сядешь где-нибудь на травке, слава Богу, тепло, сухо.
Ксении повезло где-то на половине пути. На развилке, со стороны Дубков выехал старик. Старая кобыла, слепая на один глаз, с натугой везла телегу. Ксюша даже не стала проситься, чтобы подвезли, пожалев животное, но возница сам остановился:
– Если в Озерки, садись с ребёнком, поедем!
Старик взбил солому, подготовив место пассажирам, подержал ребёнка, пока Ксюша устраивалась, и они тронулись в путь. Ехали молча, возница был неразговорчив. Ксения старалась отогнать от себя самые худшие предположения:
– Приеду, а Алёша – дома. Допустим, Кочубей сломал ногу, может ведь такое быть? Поэтому не смог муж за мной приехать.
Со стороны Озерков по дороге им встретились две женщины. Сами остановились и взволнованно, наперебой стали жаловаться:
– Ой, что творится в Озерках! Лучше сейчас туда не ехать! Немцы озверели. Заходят в каждую хату, перерывают всё вверх дном, ищут Бойчука. Он у них был начальником полиции, а склад с оружием отдал партизанам. И сейчас немцы убивают всех его родственников. Говорили, что он якобы в лес убежал, но немцы вернулись из леса, сказали, что нашли Бойчука и убили.
Рассказ женщин неожиданно прервался детским плачем. Ксения выронила ребёнка из рук, и он, плачущий, так и лежал на земле под её свесившимися с телеги, ногами. Одна из женщин подняла ребёнка и подала его матери…
Старик развернул лошадь, довёз Ксению до развилки и поехал обратно. Ксюша без мыслей, с пустой головой, шла по направлению к своему селу. Ребёнок не плакал, но и не спал. Ещё не определившиеся с цветом младенческие глаза пристально смотрели в лицо Ксении, не выражавшее никаких эмоций.
– Что-то я должна сделать! – Первая мысль мелькнула в голове.
Затем Наталя сначала захныкала, потом откровенно зашлась плачем. «Мама говорила – покормить в дороге ребёнка!» – наконец догадалась Ксения и присела на траву у обочины. Вокруг было пустынно, ни в одну, ни в другую сторону никого не было видно. Женщина, вынув из-за пазухи тёплую сухую пелёнку, перепеленала ребёнка, девочка уснула.
Постепенно в голову возвращались холодные, будто чужие мысли. То, что её жизнь оборвалась, это она почувствовала, сидя на телеге. А другая, которая у неё на руках, жизнь, зависит полностью от Ксении. Она посмотрела на ребёнка чужим взглядом, будто со стороны. На детском личике, около крохотных губ Ксюша вдруг чётко доглядела Алёшину чёрточку… И всё вспомнила. Нет, она не будет плакать! Сказал же, что обязательно вернётся к нам. Брешут немцы, что убили!
Каково ей будет жить, бывшей жене полицая, старалась не думать. На поле под самым селом стояла скирда соломы. Женщина выбрала солому, сделав углубление, и расположилась там с ребёнком до вечера. Явится домой, когда стемнеет. Первое время придётся не показываться на люди.
Только поздно вечером зашла Ксюша с ребёнком в дом. Коротко рассказала, что знала. Мать запричитала, вытирая слёзы. Колька и Лидка с испуганными лицами сидели рядышком на лавке, поперёк кровати хныкал распеленутый ребёнок. Затем Александра взяла себя в руки и сурово промолвила:
– Видит Бог, я была против такого зятя! Но кто же меня слушает? Видать, доля такая. А немцы когда уйдут – от своих житья не жди! Сиди, Сенька, не показывайся на улицу с ребёнком! Пусть думают, что тебя нет.
Через три дня немцы оставили село. Удивительная метаморфоза произошла с дедом Захаром. Несмотря на презрительное отношение сельчан, он, как ни в чём не бывало, продолжал исполнять начальствующую роль на селе. Но при этом ругательски поносил фашистов-захватчиков. Его Настя ходила по соседям, пытаясь обелить мужа. Поджав губы, напустив таинственности в глаза, баба Настя многозначительно изрекала:
– Думаете легко было моему Захарку служить и нашим и вашим? Для такого дела большой ум нужен. И орден надо давать!
Возмущённые бабы, чьи мужья и сыновья на войне, в ярости набрасывались на Настю:
– Что ты, Настунька, заливаешь? Предатель он, твой Захарко! Сколько людей отправили в Германию по его доносам! И судить его будут как предателя, когда вернётся советская власть!
Утром следующего дня Александра ворчливо начала выговаривать Ксюше:
– Всю одежду отнесла к свекрови! И явилась домой, как липка, ободранная. В чём ходить будешь?
– Мам, ну куда же мне идти, если не домой? Не думала я, что так всё обернётся!
Александра сердито воскликнула:
– Ты же говорила, что твой Бойчук во всём поможет! Где он? Вон, в люльке лежит вся его помощь!
Ксения старалась не заплакать, как могла, благодушно ответила матери:
– Я уже надумала, мама. Завтра мы с Колей раненько, в пять утра выйдем и через два часа будем в Озерках. А там огородами незаметно подойдём к дому. Немцев уже нет, особо бояться нечего. Если удастся – расспрошу соседей, что и как. А ты с Наталей побудешь день. Я молока сцежу в стакан и там ещё есть хлебушек. Пожуёшь его и в узелке дашь ей пососать, она любит.