Мария Садловская – Тёмное время перед рассветом (страница 14)

Дорогу знала по старой памяти. Постепенно в голове успокоилось и вдруг, будто заново, прозвучал голос Алёши: «…Мои Катя и Дашенька!..» Ксения даже остановилась. Небо было всё в звёздах, тишина вокруг. По обе стороны цвела гречиха, пахло вкусно мёдом. Здесь Ксения может всё высказать вслух, даже кричать! И она крикнула:

– Не-е-т! Ты ведь наврал всё, признайся! Катя, Дашенька… тьфу! А я?!

Она заголосила. Потом завыла. Вдалеке ей кто-то ответил ещё более протяжным воем. Ксюша, всхлипнув, замолчала, прислушиваясь. А вдруг волк? Здесь недалеко лес, в котором прятался Алёша от немцев. Ксения сняла свою новую косынку, вытерла насухо лицо и почти побежала по тропинке в сторону своего села. Когда подходила к своему дому, было совсем темно, будто пеленой всё заволокло. Совсем ни к чему вспомнилось, мама говрила, что самое тёмное время – перед рассветом. «Скоро рассвет» успела подумать Ксения и дальше уже ничего не помнила.

Очнулась в доме, на своей кровати. Одежда была вся мокрая от пота. Рядом на стульчике сидела соседка Зина. Увидев, что Ксения пришла в себя, сказала:

– Ну ты и напугала меня! Вся была горячая, прямо жаром несло от тебя! Скажи спасибо своим курям, они закрытые в хлеву кричали, я и пришла. Курей выпустила, а в доме ты здесь, без движения лежишь.

Ксюша, ослабевшая, как после длительной болезни, еле слышно спросила:

– Который час?

– Два часа дня. Скоро мой придёт на обед, побегу. Я тебе занесу горячего поесть, а ты лежи, не вставай!

Зинаида ушла, Ксения водила вокруг глазами, с трудом различая предметы. Она вытерла глаза концом пододеяльника, потом ещё и ладонями потёрла. Поглядела опять – ничего не изменилось. «Наверное, от горячки не вижу. Пройдёт.» – успокаивала себя Ксения.

Время шло, но с глазами у Ксении не становилось лучше. Один раз сходила к врачу, что-то проверяли, показывали буквы на экране, которые Ксения совсем не видела. Выписали капли, в итоге сказали, что ничего не поделаешь – возраст. У кого – раньше, у кого – позже.

Ксения больше всего боялась, чтобы не стало хуже. Сейчас она видит контуры, большие предметы, ориентируется в своём доме и дворе. Пусть так и останется. Она ничего не забыла и ждала, как сказал её муж, конца. «Придёт к ней потом, в конце» – его слова.

Через какое-то время Ксении удалили катаракту, сначала на одном глазу, потом на другом. Когда в положенный срок сняли повязку – она не увидела ничего…. ослепла. Врачи разводили руками, такое бывает очень редко! Это же простая операция, она всегда проходит успешно.

У Ксении успешно ничего не прошло. Она знала – почему.

Помнится, когда они с братом и сестрой Лидкой были маленькими, их покойная мама, когда не была слишком уставшей, рассказывала им на ночь одну и ту же историю, про молодую девушку и парня. Они любили друг друга, но парень погиб на заготовке леса, а девушка ослепла от горя. Ксюша тогда всё спрашивала: «А как это – от горя? Что у неё заболело?» Александра, уже засыпая, ответила: «Душа заболела, а её не излечить».

Приехал брат Николай. Предлагал немедленно вызывать Наташу или Лену. Но Ксюша наотрез отказалась. Потом Николай, предполагая, что сестра сопротивляется, лишь бы не доставить неудобств дочкам, решил тайно вызвать племянниц. Ксюша это почувствовала:

– Коля, ты мой любимый брат и знаешь это. Христом Богом прошу, ничего не сообщай дочкам. Я не хочу никуда уезжать. А вот если определишь меня в приют, отсюда не далеко – буду молиться за тебя до смерти. Братик мой, сделай это для меня. Говорила Зина, что приют называется «Зорька», это в соседнем районе.

Так Ксюша оказалась в «Зорьке». О том, что брата Колю, по дороге от Зорянского до Калиновки, сбила машина, и он попал надолго в больницу, Ксении не сказали…

Где-то за месяц до Нового года баба Ксеня из пятой палаты заболела, да так, что пришлось перевести её в изолятор. Больная начала бредить, возле неё посменно дежурили медсёстры. Настя, привязавшаяся за последнее время к старушке, больше других находилась возле больной. Дни Ксении Ивановны явно были сочтены, и девушка боялась, чтобы несчастье не произошло в её дежурство.

Сейчас Настя тихонько, чтобы не потревожить больную, приноравливала букетик рябины у изголовья Ксении Ивановны. Она его забрала из пятой палаты, где лежала раньше баба Ксеня. Неожиданно больная внятно, спокойным голосом, заговорила:

– Так запахло свежестью. Букет мой принесла, да, Настя? Дай мне несколько ягодок подержать. Когда-то у меня были бусы похожи на рябину.

Услышав голос бабы Ксени, Настя сначала испугалась, потом обрадовалась – наконец-то пришла в сознание больная! Больше двух суток была в беспамятстве. Девушка суетливо вложила в руку старушки выдернутую из букета ветку и заботливо спросила:

– Ксения Ивановна, может, что покушать хотите? Давайте, я принесу вам бульончика, а?

Больная отрицательно покачала головой и тихо попросила:

– Присядь, дочка. У меня просьба к тебе будет.

Настя испуганно села на кровать, взяла старушку за руку, успокаивая:

– Говорите, Ксения Ивановна, я всё сделаю.

Больная вытащила из-за пазухи красноватый камешек на нитке (его Настя видела и раньше) и попросила:

– Настуся, пусть этот камешек со мной останется, чтобы его не выбросили… Ты знаешь, о чём я… Больше у меня ничего такого нету. Колечки, цепочки я при жизни раздарила. И ещё, дочка – в моей сумочке возьми письмо. Такой старый в пятнах листик, тогда бумаги не было. Ты его узнаешь. А остальной хлам выбрось. Придёт человек, будет меня спрашивать – отдай ему это письмо. Для него писано… Ой, мамочки, вот же он! Пришёл! – Баба Ксеня порывисто привстала, облокотившись на одну руку, вторую с раскрытой ладонью протянула вперёд. – Алёша, иди ближе ко мне! О, и мама пришли! А Дарья говорила, что вы умерли. Ведьма старая, нашла чем шутки шутить!.. Да, мама, сейчас пойдём огурцы полоть. Руку только дайте… Вот, спасибочко!

Настя с расширенными глазами слушала, пытаясь взять себя в руки. А больная в горячке продолжала:

– Алёша, не стой, иди ко мне! Наша Павця знаешь, чего отколола? Сказала мне, что ты женился! Вот уж смеху-то было, Алёшенька! Я от Озерков до самого Зорянского всю дорогу смеялась!

Больная откинулась назад на подушку и, зажимая ладонями рот, начала, вперемежку со всхлипами, хрипло хохотать. Перепугавшаяся Настя куском бинта вытирала дрожащими руками капли пота на её лбу, уговаривая успокоиться. Хохот оборвался резко, будто Ксения Ивановна и не смеялась вовсе. Блаженная улыбка разгладила напряжённое лицо бабы Ксени, и она, устремив незрячие глаза вперёд, задушевно молвила:

– Ты уже знаешь про Леночку, да, Алёша? Вот и хорошо! Дождалась я этого часа… Нам с тобой порознь нельзя, мы же друг для друга. Я знала, что ты так же думаешь! Вот только никак ближе не подходишь! Алёша, я рассержусь… Ой, каким ты маленьким стал!.. Где?! Где он?! Совсем не стало! Мама, дайте руку, пойдём быстрее, догоним!..

Последние слова больная произнесла медленно, шопотом и затихла.

Настя в отчаянии и с надеждой поглядывала на дверь – вдруг Варвара Поликарповна не уехала домой и зайдёт сюда?.. Затем девушка решила сходить за лекарством для укола. Врач выписал бабе Ксене на ночь колоть успокоительное. Девушка осторожно, с опаской подобрала с одеяла обронённую ветку рябины, поправила подушку у больной и тихонько вышла…

Укол не понадобился. Умершая лежала на спине, зажав одной рукой бусинку с ниткой на шее.

Непостижимое таинство смерти обладает многими печатями. На застывшем лице покойной Ксении была печать нерастраченной, так и непрожитой жизни. Всегда покорная при жизни улыбка сменилась на лёгкую, снисходительную усмешку, враз отделившую покойницу от всего земного. Эта усмешка торжествовала! Она говорила: «Мне больше никто не сделает больно!»

Плачущая Настя жаловалась:

– Только пойду за уколом – так и помирают! И всё в мою смену! Баба Миля тогда так же отошла.

Варвара Поликарповна (она не ушла на автобус – дороги занесены снегом) гладила Настю по голове, как маленькую, и уговаривала:

– Успокойся. Иди в сестринскую, поспи на диване. Я сегодня не иду домой, не добраться до автобуса.

Для дома престарелых «Зорька» районной управой был выделен кусок земли в километре от приюта, прилегающий к ближайшему кладбищу. Хоронили там одиноких, не имевших родственников. С осени заготавливали несколько запасных могилок на зиму, чтобы не возиться с мёрзлой землёй.

Умершая Ксения Ивановна сутки пролежала в покойницкой и забирать её, похоже, было некому. Сельсовет, где жила раньше умершая, мог бы похоронить, но дороги снегом занесены – ни пройти, ни проехать. Поэтому пусть приют сам хоронит.

В пятой палате был траур. Глухонемая баба Аня что-то мычала и скорбно вытягивала руки в сторону койки, где раньше находилась Ксения Ивановна. Теперь там располагалась новенькая баба Оля.

Дорогу к кладбищу занесло снегом и проехать туда автобусом, как это делали всегда, нечего было и думать. Ещё летом дед Петро смастерил санки подвозить зимой на кухню картошку, мешки с крупой. Сейчас Петро Николаевич спешно прилаживал длинные доски к саням, куда можно было поставить гроб. Решили, что троих мужчин достаточно свезти санки с гробом на кладбище. Нашлось пока два человека – электрик и завхоз. Затем вспомнили о Вадимке – парень крепкий, а его вечное пение не помешает, блаженного Бог простит.