Мария Покусаева – Темная сторона (страница 29)

Когда-то в детстве я читала сказку, в которой отец с сыном отправились в путь в соседнюю страну. Каждый день отец просил сына перенести его через горы, которые стояли у них на пути, и каждый день сын не понимал, чего от него хотят, поэтому они возвращались домой.

Сын, глупый, думал, что старый отец просил взять его на руки и нести по горным тропам под палящим солнцем, но все было намного проще – и совершенно не очевидно. Отец просил рассказать историю – такую, чтобы за этой историей долгий, изнуряющий путь через горы прошел незаметно.

Где-то между первым своим зевком и боем часов на каминной полке я рассказала эту сказку Ренару. Как помнила. Он рассмеялся, а я хотела рассказать еще одну, но Ренар покосился на часы, потом на меня, зевнул сам и сказал:

– Иди-ка ты спать, золотце. Даже если Кондор вернется в ближайшее время, боюсь, ему будет уже не до тебя и твоих каверзных вопросов.

Я выдохнула, борясь с детским желанием капризно топнуть ножкой и заупрямиться.

Ренар был прав: час поздний, день тяжелый. Ничего хорошего из беседы, даже если она случится, не выйдет.

И хотя чувство неопределенности заставляло меня мерзнуть даже рядом с пылающим камином, я смиренно кивнула и послушно позволила проводить себя до дверей в мои покои.

Сильвия так и не появлялась, видимо, отдыхала – или что там делают лесные девы после того, как прибрались за бедовой маленькой девочкой, чуть не разрушившей волшебный замок?

В спальне было чуть прохладнее, чем обычно.

После ванны я завернулась в простыню и едва ли не подпрыгивала, дрожа от холода, пока пыталась найти в комоде то, в чем я буду спать.

Среди моих вещей затесалась чужая рубашка. Возможно, хобгоблины, которые убирались в замке, что-то напутали, решив, что если уж леди носила что-то две ночи подряд, то теперь это что-то принадлежит леди и должно быть в ее комнате.

Я хмыкнула и подумала, что нужно при случае вернуть рубашку хозяину.

***

Мой сон был тревожным и коротким.

Короче, чем нужно, чтобы все печали ушли, но достаточным, чтобы уже не хотеть спать.

Я ворочалась, пытаясь свернуться под одеялом поудобнее и пригреться, пока мысли, которых мне хотелось бы избежать, не начали свою подлую атаку в темноте.

Не успела.

Пришлось таращиться в пространство комнаты, гулкое и прохладное, полное уже привычных теней и силуэтов мебели, и пытаться справиться с чувствами.

Мне вдруг стало холодно и одиноко.

Все проблемы, которые еще пару дней назад казались важными и серьезными, все трагедии, которые я хотела бы оплакивать, превратились в ничто в сравнении с тем, что я пережила. И сейчас не было никого, кто отвлекал бы меня от этого. Никого, перед кем я хотела бы держать лицо. Никого, кто мог бы задать мне правильный вопрос, взять меня за руку и погладить по голове.

Я осталась со своей бездной один на один и позволила себе упасть в нее.

«Лучше прорыдаться сейчас, – думала я, вцепившись пальцами в подушку. Наволочка быстро стала мокрой от слез. – Выплакать все ночью, а утром проснуться с чистой головой. Потому что там, утром, меня ждут новые беды и новые чудовища».

Из-за ворота нижней рубашки, которую я надела для сна, выскользнула цепочка с амулетом. Льдинка горного хрусталя удобно легла в ладонь, врезавшись гранями в кожу – не больно, но достаточно для того, чтобы отвлечься от упоения отчаянием.

Камешек оставался холодным и нагреваться от тепла моей ладони не спешил.

Я вдруг вспомнила, что каждый раз, когда Кондор брал меня за руку, его кожа тоже была немного прохладной, словно он только что вернулся с прогулки по холоду и еще не успел толком согреться.

Совершенно глупая мысль о том, что же такого важного задержало Кондора за пределами замка настолько долго, породила новую волну злобы на весь мир. Я разрыдалась так сильно, что меня едва не тошнило от слез.

Хотелось сжаться в комочек, спрятаться от мира и самой себя, исчезнуть где-то в темноте пододеялья.

Или просто исчезнуть.

Сбежать от этого всего – от пугающей магии этого мира, от его чудовищ, от неприятных чародеев и безумных пророков. Быть героиней истории оказалось очень сложно, особенно, когда тебя оставляют наедине со всеми теми трудностями, которые преследуют героинь.

И совсем-совсем не собираются исправлять все щелчком пальца.

Нет, я отлично понимала, что у всего были причины.

Я отлично понимала, что мне никто ничем не обязан.

Но жалость к себе, замешанная на этой отчужденности, на том, что я вдруг осознала степень одиночества в этом мире, жалость, настоянная на обидах и приправленная страхами, была сильнее меня.

Острый уголок кристалла впился в середину ладони, когда я с силой сжала амулет в руке.

Осторожный стук я сначала приняла за галлюцинацию, но он повторился. Я испуганно вскочила, наскоро вытерла ладонью слезы, заставила один из кристаллов на стене тускло засветиться, чтобы не было так страшно, и, набросив одеяло на плечи, слезла с кровати и осторожно приблизилась к двери.

Она открылась быстрее, чем я успела спросить, кто это вдруг решил навестить меня среди ночи.

Кондор сделал шаг в комнату и остановился, прислонившись к дверному косяку.

В руке у него была чашка, скорее всего, с чаем, и маг сделал глоток, не отрывая от меня пытливого, немного недовольного взгляда.

Я удивилась и застыла на месте, не понимая, что происходит и чего ожидать, но в итоге решила, что в любой ситуации следует сохранять вежливость.

– Доброй ночи, Кондор.

Он кивнул и сделал еще один глоток, продолжая молча меня рассматривать.

Я так же продолжала стоять на месте, думая, хорошо ли видны в приглушенном освещении мои заплаканные глаза.

Мне почему-то не хотелось, чтобы он это заметил.

Босым ногам было холодно.

Несмотря на расстояние между нами, я увидела, что волосы Кондора были влажными, слипшимися на концах, словно он не успел досушить их после мытья. Воротник простой рубашки оказался слегка расстегнут, рукава закатаны почти до локтя.

Я подумала, что вся эта почти уютная растрепанность, простая одежда – знак, что кто-то собирался спать, но зачем-то пришел ко мне.

Одним резким движением Кондор буквально влил в себя остатки того, что было в чашке, и, наконец, заговорил.

– Я пытался закончить дела пораньше, Мари, но, увы, меня задержала одна не самая приятная встреча и сопутствующий ей еще менее приятный разговор, – сказал он прохладно. – Мне сказали, что ты ушла спать, поэтому я решил отложить нашу беседу на утро. Очень сожалею, если не оправдал какие-то надежды.

Я тряхнула головой, не до конца понимая, к чему эти слова и не послышалось ли мне в них оправдание.

– Я не… Стоп. Что ты тут делаешь?

– Как – что? – усмехнулся он. – Пришел отвечать на вопросы, которые ты так жаждала задать сегодня за обедом. Чем ты опять недовольна?

– Я не недовольна, – ответила я, стараясь сохранять спокойствие, потому что яда в последней фразе было чуть больше, чем надо. – И я на самом деле ушла спать, и, знаешь ли, мне тут сказали, что ваши строгие правила содержат некоторые ограничения на присутствие взрослых мужчин у леди в спальне. Так что…

Я хотела сказать «а не пошел бы ты отсюда со своими претензиями, господин волшебник», но прикусила язык. Это было грубо и несправедливо.

– Вот как? – Кондор, кажется, был немного удивлен моим отпором.

Он вдруг сделал шаг вперед и прежде, чем я успела что-то предпринять, оказался рядом и ловко вытащил цепочку у меня из-за ворота. Она натянулась, слегка врезавшись в шею. Маг осторожно, но крепко держал в руках кристалл и внимательно смотрел в его холодную глубину, пока не увидел что-то, что заставило его перевести взгляд, очень строгий, почти царапающий, на меня. А я от испуга боялась пошевелиться.

– Ты его не снимала?

– Нет! Даже не думала! – Я выхватила амулет из его руки и спрятала, поплотнее запахнув одеяло на груди. – Кондор, я готова мириться с твоей бесцеремонностью, но ты хотя бы объяснись!

Извинений я не жду.

Он в ответ тяжело вздохнул и с неохотой признался:

– Я был не прав. И поспешил с выводами.

Я хмыкнула и открыла рот, чтоб съязвить, но Кондор продолжил:

– Извинения на словах обычно кажутся мне не слишком правдивыми, поэтому, если у тебя есть сейчас силы, я хочу предложить тебе прогуляться. И немного поговорить.

Я удивленно моргнула, зыркнула на свои босые ноги, а потом изогнула бровь:

– Что, вот прямо сейчас?

– Сейчас. Нет, не перебивай, пожалуйста. – Он жестом остановил меня, когда я опять попыталась что-то сказать – что-то насчет позднего часа, усталости, всего такого, что стало бы замечательным поводом пойти и поплакать еще. В одиночестве. – В моей голове много злых мыслей, – сказал он задумчиво и почти смущенно. – Не ожидал, что среди них окажутся еще и те, которые напоминают мне о невыполненных обещаниях. Я подумал, что это твоя обида, и она очень мешала мне заснуть. – Он заметил, что я невольно потянулась рукой к цепочке. – Но раз уж я все равно здесь, предложение о прогулке все еще действует.