Мария Осинина – Живые помощи (страница 5)
Единственная подруга – Светка Синицына, посвященная в тайны, предположила, что Дашкины походы в церковь мог заметить кто-то из живущих на Крайней улице. Мол, окна домов выходили как раз на пустырь и церковную стройку. И Дашка стала вспоминать, кто из школьников живет на окраине. Развернула целое детективное агентство. Однако, частный сыск не увенчался успехом.
Наступили новогодние каникулы. В семье Звягинцевых, как и по всей станице, – веселье и гульба. Нарядными звездами из фольги украсили голубые ели на площади, цветастые огоньки иллюминации развесили на здании Дома культуры. Ярмарка, песни, объедение!
Снег искрится в морозной мгле, пляшут рубиновые и изумрудные отсветы гирлянд, рисуют загадочные узоры. Что загадаешь под Новый год, то непременно сбудется! Дашка загадала себе любовь. Чистую и настоящую, как у Пьера Безухова и Натали. Порхала, как бабочка, в предвкушении чего-то волшебного.
А баба Дуся говела. Зашла Дашка к ней накануне Рождества и испугалась: на столе лишь корочка ржаного хлеба, пареная свеколка да стакан взвара.
– Бабуся! Вы так ноги протяните!
Баба Дуся только улыбнулась и в очередной раз позвала Дашку в церковь – на Всенощную. Рассказала про рождение Богомладенца в пещере для скота, про пастухов и волхвов, ведомых ангелами на встречу с Богом, про Ирода-супостата, пославшего загубить четырнадцать тысяч невинных детей.
– Эх, как вы все ладно сказываете. Да я слово давала, честное комсомольское, что в церковь ходить не буду. Может, потому меня и отпустили, наказывать не стали.
Баба Дуся вздохнула, давая понять, что не согласна с выдвинутым тезисом. Но произнесла совсем другие слова:
– И правда, доча, слово блюсти надобно. Однако слово, вырванное силком, за обет не считается. Знаешь, сколько народу в Турецкую кампанию кресты посымали и на Коран присягнули? Все под дулами и кинжалами басурман. А вот вернулись из полона и вновь с Богом завет заключили. Отец мой, Царство Небесное, сказывал. Сам переважил то. До конца жизни потом грехи замаливал. В богомолье ходил, по три-пять десятин зараз на церковь отдавал…
Дашка призадумалась. А и в правду, за нее все взрослые решили. Что сказать, что сделать, чтобы не было беды, чтобы родители не краснели и директора школы с должности не сняли. Но больше всего Дашка боялась, что стройку храма и вовсе прикроют из-за нее. Потому и пообещала в храм не ходить. А как честный и совестливый человек слово свое держала, хоть и рвалась душа к Дому Божьему.
Ну раз сейчас взрослая наставница считает, что правды ради нарушить слово можно, так тому и быть.
Сколько раз и сама Евдокия нарушала свои обеты, один Бог знает! Жизнь прожить – не поле перейти. Сколько раз упадешь, столько и вставай. Нет сил идти – ползком двигай. Бог без меры креста не даст. А человеческая ноша – всегда по силам…
***
В день, когда за монашками приехали чекисты Тергуботдела, Евдокия задержалась у свекров. Обсуждали последние новости. Из соседней станицы передавали, что лютует Красный обоз, забирают у единоличников последнее зерно, что отложили на семена.
Пили чай со старшей из странниц, когда у ворот просигналил клаксон, и засов калитки затрещал от ударов сапог. Карп Лонгинович, перекрестившись, пошел отпирать. Мать Досифея вдруг резко поднялась и поманила Евдокию за собой, в сторону двери, выходившей на задний двор.
До кельи монашек через весь огород бежали во всю мочь. Евдокия удивлялась резвости старицы, сама еле поспешала и запыхалась. Сестры, видимо, услышав шум, вышли из хаты и удивленно смотрели на несущихся навстречу женщин.
Мать Досифея шепнула что-то монахиням и скользнула в проем землянки. Евдокия только пожала плечами, – мол, сама ничего не знаю.
Вернулась старица с небольшим свертком, который тут же вложила в руки Евдокии.
– Сбереги, Богом прошу. А теперь иди к своим.
Евдокия спрятала сверток в подоле и поспешила к дому. Оттуда уже доносились тяжелые звуки обыска, крики, визги скотины.
Чекисты шарили в лабазе и курятнике, птица разбежалась по двору и в испуге металась между стенами построек и ногами людей. Евдокия подошла к свекрови, растерянно наблюдавшей за бесчинством, и спросила:
– Сызнова за излишками прибыли?
– Кабы так. Монашек ищут, вот что.
Евдокия похолодела. В доме что-то грохнуло, зазвенело разбитое стекло. На пороге показался Карп Лонгинович, бледный, с испариной на лбу. Евдокия испугалась, что его вот-вот хватит удар, и побежала навстречу, подставляя плечо.
Следом из дома вышел чекист, а за ним… Миколка!
– Здесь они, говорю вам, больше негде им быть, – обратился зампредстансовета к оперативникам. – Пошукайте в огороде.
Чекисты вышли из сарая и направились вглубь усадьбы по тропинке, по которой давеча бежали Евдокия с матерью Досифеей.
Старший из отряда остался у дома вместе с Миколой и только тут заметил Евдокию:
– Кто такая? Монашка ряженая?
Страх сковал гортань, и Евдокия не смогла произнести ни слова.
– Тю, та это Дунька, невестка Федцовская, – пояснил начальству Микола.
– С монашками якшаешься?
– Нет, как можно, – с трудом вымолвила Евдокия и с тоской посмотрела на Миколу, не сдаст ли.
Но Микола пропустил всё сквозь пальцы. В это время на тропинке показались монахини. Их вели, будто самых последних душегубов, пиная и охаживая прикладами спины. Евдокия зажала рот руками, чтобы не закричать.
С шумом развевалась на ветру намётка матери Досифеи, хлестала по лицу конвоира. Тот, отмахнувшись пару раз, схватил накидку и сорвал со старицы. Снежные пряди рассыпались по плечам. Странница неловко попыталась собрать их в косу, да не успела, получив удар кулаком под дых.
– Ах ты, контра недобитая! – гаркнул чекист и злобно зыркнул на Евдокию.
Та стояла, не в силах шелохнуться. Монахинь затолкали в фургон, как скотину. Хлопнула дверь, взревел мотор, завизжали колеса, загребая талую грязь с обочины.
Вот уже и скрылся за углом черный воронок, а Евдокия все стояла, не в силах отпустить беду. Потом нащупала в подоле сверток, поспешила домой. Уже ночью, уложив детей, при свете лучины развернула наследство матери Досифеи: Псалтирь старая, еще дореволюционного издания, с потрепанными пожелтевшими краями; синодик с именами на помин; листочки с молитвами, от руки переписанными. Святые слова!
Как представила себе, что Христовых невест будут пытать в казематах, порочить их девственные тела, заставлять идолам поклоняться языческим, жилами бить да колесовать, оборвалось у нее сердце.
Проведя ночь без сна, решилась Евдокия съездить с передачей к узникам. Собрала носки теплые, рукавицы, платки, фруктов сушеных и орехов немного. Упросила свекра снарядить повозку в райцентр.
Пока старшие на ярмарке дела решали, сама добралась пешком до тюрьмы. Внутрь ограды не пустили – свиданий с «политическими» не полагалось. Нехотя взяли узелок.
Спустя неделю Евдокия вновь приехала к узилищу с передачей, да в этот раз караульные попались суровые.
– Нету арестантов больше, по этапу пошли! Марш отсель, а то следом пойдешь, – гоготали красноармейцы на проходной.
И страшно стало Евдокии – а вдруг и впрямь заберут? С кем же дети тогда останутся? Страх иудейский вкрался в душу, поспешила она домой. Принялась следы заметать: решила спалить на заднем дворе всё, что осталось от монахинь. Да в последний миг не поднялась рука.
Прослезилась Евдокия, перекрестилась да схоронила наследство на дне рундука. С глаз долой – из сердца вон!
Глава 4.
Дом отца Софрония стоял на отшибе, рядом с пустырем, на котором возводили новый храм. Улица Крайняя – и дом крайний, огородом спускавшийся к оврагу, Волчьему байраку. Почему такое название – Дашка не знала. Возможно, раньше там и водились волки. Но сейчас в камышах скрывались только шакалы. Как-то раз довелось Дашке услышать их ночные крики. Будто младенец разрывается от боли и голода в одинокой вязкой тьме, аж кровь стынет в жилах!
Улица Крайняя была глухим местом. Половина домов пустовала, многие превратились в руины, поросли полынью и осотом. Саманные стены долго не живут без человека. Не протопил пару зим – стены отсырели, повело штукатурку. Окна разбили хулиганы – снег наметает внутрь, талая вода точит полы. Оседает, осыпается хата. Уезжает из села молодежь в город на заработки, стареет станица…
Отец Софроний был бессемейный. Проживал в летней кухне, а хату переделал под молельный дом. Из деревянных ширм сколотил небольшой алтарь, старинные, еще с довоенных времен сохранившиеся образа развесил по белёным стенам, по центру на складном суконном аналое выставил икону Покрова Пресвятой Богородицы. Рядом на треноге – поднос с песком, в который ставили свечки за здравие. Справа от алтаря на небольшом коробе – пюпитр для богослужебных книг, клирос бабы Дуси.
Община Покровки была хоть и небольшая, но дружная. Под Рождество привезли из райцентра пушистую голубую ель, украсили самодельной восьмиконечной звездой из фольги и бумажными ангелочками. Клавдия Ивановна принесла картонный вертеп. Дашка всплеснула руками – коленопреклоненные фигурки Богородицы и Иосифа Обручника возле яслей с Младенцем. Рядом – овечки и пастушки. Все аккуратно вырезано и раскрашено яркой гуашью.