Мария Осинина – Живые помощи (страница 4)

– Чего мелешь, Катерина! Какие спекулянты? Мальцы у меня, снедь для них.

– Ху! Мальцы в ней! Всего-то две головы, – взвилась Катерина, побагровела.

Евдокия, не подумав, задела Катьку за живое. Детей у станичной активистки не было, хотя уже третий год за мужем ходила.

– А ну дай взважу9, дюже тебя перекосило! – и Катерина проворно выхватила у Евдокии корзину.

– Снедь значит? А вот мы зараз сметим.

Катька стала вытаскивать содержимое и показывать спутницам, ехидно комментируя:

– Мыла десять кусков, воска – четверть пуда, гарнец10 песку. Не шибко жирно-то для двоих мальцов, из коих один и вовсе младенчик? Кстати, тезка что ль будет? То-то Лексей все душу не отведет. Обо мне печалится, знай…

И компания загоготала на весь проулок.

– Охолонись, Катерина! Побойся Бога! – взвилась Евдокия.

– Кого-кого? Бога? Дак ты еще антисоветской агитацией промышляешь! Вот все Миколе накажу. Суши сухари, Дунька!

Бросив наземь корзину, Катерина пнула ее носком башмака.

– Пойдемте, товарищи! Что с этой убогой взять…

Снедь выпорхнула из корзины, покатилась, собирая дорожную пыль. Евдокия осела на колени, принялась собирать покупки, отирала подолом свертки и склянки, рукавом размазывала слезы по лицу.

Пока шла домой, успела передумать всякое. А что, если Катька сдержит угрозы и упечет соседку за спекуляцию в исправдом?

Дома дожидалась мать Досифея. Евдокия рухнула ей на грудь, нарыдалась вдоволь, рассказала о своей кручине.

– А вы все Катерина, да Катерина… Я как это имя вспомню, меня кондрашка хватает.

Мать Досифея погладила Евдокию по голове и прошептала:

– Давай помолимся.

Зажгли светец, встали на колени возле божницы, вполголоса завели «Живые помощи».

«Яко Той избавит тя от сети ловчи и от словесе мятежна, плещма Своима осенит тя, и под криле Его надеешися: оружием обыдет тя истина Его».

На душе стало сразу покойно, ладно. Засветилось все вокруг, заиграло красками. Евдокия улыбнулась. А мать Досифея все приободряла:

– Ну что ж, чадо, Господь нас слышит, все знает. Не оставит. Обойдется все и забудется. Дитя покрестим, а Дарьей, Бог даст, назовем следующую дочку.

Потом уже узнала Евдокия, что Катька все же донесла мужу о соседке. Но вот незадача, – пожар случился в тот же день в бывшей управе. Папироску кто-то не доглядел затушить. Полыхнуло дружно и резво, выгорели кабинеты стансовета. Не до доносов было потом, расчищали гарище, заново белили, выправляли важные документы…

В день крестин в церкви собралась вся родня – свекры, кумовья, братья-сестры, монашки. Нетвердой походкой мать Досифея обходила купель вслед за отцом Александром, и, казалось, неровен час сквозняком либо дымом от кадильника ее сдует. Но нет! Ровно пела вслед за батюшкой: «Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся…», младенца держала крепко.

Крепко она держала и сестер своих, когда под Рождество приехал воронок из Пятигорска. Схватили монашек за «антисоветскую агитацию» – так теперь называли веру христианскую.

Глава 3.

Дашка любила захаживать к бабе Дусе просто так, без тимуровских заданий и поводов. Иконы старинные рассматривала, особенно нравилась Богородица в киоте с выцветшими бумажными цветами. Книжечки потертые с крестом на обложке перекладывала, запаху ладана дивилась. Все так чудно, будто не взаправду!

В Дашкиной семье Богу не молились – не верили. Дед председателем колхоза был, мать с отцом – в коммунистах-передовиках. Брат – комсорг школы. А вот Дашка что-то отклонилась от курса партии. Время такое пришло – все под сомнение бралось, все переворачивалось с ног на голову. Свобода слова, гласность, новое мышление, плюрализм мнений.

Молодежь все больше на Запад ориентировалась. Люди постарше начали копаться в истории. А старухи, к которым Дашка с тимуровцами в детстве ходила, вдруг всем своим немощным бытием кинулись кирпичи таскать на новую церковь.

Дашка была пытливого ума, событие со всех сторон пыталась рассмотреть, проанализировать. Стала вскользь спрашивать бабу Дусю. Прямо не скажешь – почему, мол, храм строите в век научно-технического прогресса, если доказано учеными, что Бога нет. Почему народ вокруг церковной ограды собирается, если человек в космосе побывал и уж там-то, на самих небесах, никого не встретил.

После истории с уполномоченным такие вопросы задавать было глупо. Да и язык не поворачивался определить происходящее коллективным помешательством. Вот и спрашивала девушка старицу о детстве, молодости, о семье, об истории станицы.

И, странное дело, все, что рассказывала баба Дуся, разнилось с тем, что говорили на уроках истории в школе. Покровскую церковь разрушили не потому, что из нее весь народ ушел, и никому больше она была не нужна. И не потому, что мешала строительству таких нужных Салматке больницы и библиотеки.

Взорвали, чтобы народ из храма вышел, и больше никогда не смел там собираться. Чтобы сборы были исключительно на политсобраниях по повестке дня. Чтобы вместо богослужений в праздники отрабатывали трудодни в колхозе.

– Не шел народ из церкви и все тут, – рассказывала баба Дуся. – Когда объявили кампанию по изъятию церковных ценностей, прибыли командиры с области, с ружьями, окружили церкву. Но наши, салматские, встали горой, не пустили даже в притвор. Вот тебе и весь колхоз.

Ну, про колхоз-то Дашка знала почти все. От деда. Да оказалось, что самого главного ей тоже не сказали. Не потек в колхоз ручей народный и после закрытия храма. Штыками загоняли, отбирали последнее, ссылали в Сибирь несогласных. Все это никак не вязалось с романтикой справедливости, равенства и братства, которую провозглашала государственная идеология.

А как же трудовые подвиги? А герои соцтруда, уважаемые станичники, чьи портреты на доске почета в Доме культуры развешаны?

– То уж после войны устроилось. Исть нечего было, народу много полегло на хронтах, гуртом все хозяйство и подымали. В колхоз с охоткой шли. А до войны – нет. Вражиной стали кликать давешних героев, георгиевских кавалеров. У свекра моего тоже крест был. В Первую империалистическую получен. Да не спасли награды старца, сгубили его в Сибири с супружницей заедино…

Баба Дуся открыла альбом и указала на фото седовласого статного старика.

– Вот он, дед Карп-то. Грамотный был казак, на Кавказском хронте воевал. Старостой поставлен был на приходе, чтительный11 муж.

Старый фотоальбом: строгие казаки, озорные казачки, радостная детвора – большая родня бабы Дуси. Разве ж это враги народа? Всего-навсего пытались церковь отстоять да свое хозяйство. И что это за народ такой, у которого врагами становятся свои же, земляки, соседи?

– Враги – это те, кто стрелял в Ленина, кто фашистам секретные сведения о частях Красной Армии передавал, кто в полицаи пошел, в прихвостни гитлеровские…

– Дак в полицаи-то шли отпадчики, не свои. И в Салматке такие были. Пришлые с Волги, еще при прадедах осели, присягу брать не стали, записывались батраками к казакам. Обычаи наши не блюли, зазирали, прокудничали12. А как пришла новая власть, так горазды были в первых рядах стать карателей да мародеров. А уж в городе тоих – скрозь13!

Дашка потупила взор – накатило острое чувство стыда. Будто-то каким-то образом и она была причастна к бесчинствам далеких тридцатых. Неужели все это было? Брат на брата, сын на отца, человек на Бога?

Кусок в горло не шел. Дашка с тоской посмотрела на блюдо с румяными рогаликами. Такие умела делать только баба Дуся – с протертыми орехами и сухофруктами. Сколько они с матерью не пытались повторить рецепт – все равно, как у соседки, не выходило. И Дашка бегала к старице «на рогалики». Но сейчас аппетит пропал.

Баба Дуся заметила смятение гостьи:

– Ты кушай, детка, кушай. «Всяк человек – ложь», – сказано пророками. Мудровать кажный горазд. Да все по-своему, елико кому угодно.

Дашка надкусила пирожок, невольно улыбнулась – надо же, какая малость, а способна поднять настроение.

– Вот и ладно. Ты тоже, доча, не мудрствуй лукаво. А то талдычат все, как бешеные, что грамотеями в академиях доказано небытие Бога. А предъявить-то и нечего взамен пустым речам. В космос они летали, вишь! Мало ли кто куда летал. Бог невидим очами, неосязаем перстами, непостижим головами. Господа надобно сперва сердцем узреть, доча. Оттого твои космонавты ничего и не смогли разглядеть. Сердцем слепые они…

Молодая жизнь летела быстро. На зиму стройку храма остановили. Стены успели вывести до холодов, а кровельные работы запланировали на весну. Дашка в церковной ограде после случая с уполномоченным не появлялась, хотя баба Дуся звала на Введение помолиться. Но Дашка обещала отцу и директору школы, что в молельный дом ходить не будет. А еще ее терзала мысль: кто мог сдать?

Присматривалась в школе к одноклассникам: никакой явной вражды ни с кем не было. Впрочем, и никакой дружбы, поскольку не было общих интересов. Пока сверстники вываривали по новой моде джинсы и разучивали на гитаре аккорды новых песен Цоя, Дашка ходила к старице и изучала старинные книги и фотоальбомы. В изгои ее не записали только из-за авторитета брата-одиннадцатиклассника, комсорга школы, спортсмена-самбиста, да в память о деде – герое социалистического труда.

Однако все же иногда мелкие стычки происходили. Например, с отличницей Олькой Степановой и ее воздыхателем Митькой Холоповым. Вслед за Митькой могли встать и его кунаки Толик Лавров и Витька Стрельников.