Мария Осинина – Живые помощи (страница 3)
– Гражданин начальник! Дозвольте слово молвить.
– Что еще за представление? Черкашин, Сомов, отставить!
Бабу Дусю отпустили, и она зашла в кабинет, не отрывая взгляда от уполномоченного.
– Простите меня, грешную. Это я девицу Дарью упросила мне подсобить. Изжалила ее совсем, без стыда. С меня весь спрос. А ее отпустите, гражданин начальник.
Баба Дуся поклонилась уполномоченному, потом как-то странно качнулась в сторону и рухнула навзничь.
Все вокруг Дашки закружилось: председатель сельсовета с районными ревизорами подхватили старицу, уложили на топчан, уполномоченный что-то кричал в телефонную трубку, директор школы со стаканом и флаконом Корвалола метался взад-вперед. Отец взял Дашку за руку и вывел из кабинета.
Все было в тумане. Мимо проплыли две фигуры в белом – фельдшер с санитаром. Потом бабу Дусю вынесли на носилках в коридор. Последним из кабинета вышел уполномоченный. Посмотрел на Дашку с отцом и махнул рукой:
– А вы здесь зачем? Идите, идите домой.
Обратно Дашка с отцом шли молча. Облетали карагачи и липы, желтым ветром обносили с ног до головы. Вспомнила Дашка, как любила баба Дуся пору листопада. Как любовалась красками, сидя на лавочке у ворот. Рядом всегда пристраивался Мусик, старый седой кот, бессменный спутник старицы.
На полдороге Дашка остановилась, давясь слезами, и спросила:
– А как же теперь Мусик? Помрет ведь с голоду, надо его покормить…
– Не помрет, никто не помрет, доча. Ни баба Дуся, ни кот ее. Покормим животину, неужто то миску супа пожалеем!
Отец обнял Дашку, пригладил растрепавшиеся волосы:
– А пойдем-ка мы с тобой в амбулаторию, узнаем, как там наша бабуся.
И они повернули на Больничный проезд. В приемном покое их встретил фельдшер. Оказалось, что с бабой Дусей уже все хорошо. Давление нормализовалось, а обморок, как выяснилось, был вызван его резким падением. Решили оставить старицу на три дня в палате, понаблюдать за состоянием.
Дашку впустили к старице ненадолго. Баба Дуся обрадовалась и даже попыталась привстать, но Дашка запретила:
– Лежите. Вам отдыхать надо. Как Вы себя чувствуете?
– Слава Богу, дочка, слава Богу!
– Зачем же Вы так себя не жалеете? Надо беречься. Мне очень стыдно, что из-за меня Вы заболели.
– Разве ж то хворь? Выдюжим, лекари тут толковые. Не кручинься, иди с Богом. Скоро свидемся.
Дашка попрощалась со старицей, но уже на пороге вспомнила:
– Баб Дусь, а если из-за меня стройку храма прикроют?
– Не прикроют.
– Откуда Вы знаете?
–
Откуда была такая уверенность в старице – Дашка не знала. Было Евдокии Петровне восемьдесят пять лет. Столько всего пережито!
Прежнюю Покровскую церковь в станице Салматской порушили, разнесли по камушкам, когда Евдокии было всего двадцать шесть. Тогда казалось, что небо рухнуло на землю. Что гневом Божьим попалило родную землю, что оставил ее Господь и ушел, изумленный, – как же так народ-богоносец стал в одночасье народом-богоборцем! И нет больше надежды, а только тягучее бездонное отчаяние…
***
В начале двадцать восьмого появились в станице Салматской монашки. Молчаливые, пугливые, тощие, но со светлыми сияющими лицами. Будто зажженные свечечки на церковном кандиле.
Обитель их, бывшую в горах, прибрали коммунисты под животноводческую коммуну. А сотню пострижениц да послушниц пустили по ветру. Перекати-полем разбросало Христовых невест по родному краю. Кто в дом беспризорников нянькой пошел работать, кто в лазарет санитаркой, а кто в бега ударился…
В Салматку пришло пятеро: совсем молоденькие веснушчатые двойняшки-послушницы, две монахини средних лет и сухонькая, снежно-седая схимница Досифея. С ней-то Евдокия первой и познакомилась, и даже покумовалась.
Свекр Евдокии, Карп Лонгинович Федцов, приютил монашек у себя на подворье. Родня по мужу была из зажиточных. С десяток гектаров пшеницы пахали, салмаки-виноградники на пять тысяч кустов возделывали.
Салмаками Салматка славилась на всю округу. Само название станицы от того и пошло. В начале девятнадцатого века осели тут линейные казаки с семьями. Места солнечные, сухие, виноград здесь набирал сладость уже к сентябрю. За второй хлеб почитался – почти во все блюда добавляли свежую и сушеную ягоду. Мариновали в кадушках на зиму, гнали легкое вино – чихирь и крепкое – родительское. Славилась Салматка Рубиновой Теркой и Прасковеем, эти ягоды даже ко двору императорскому отправлялись в старое время.
Держали свекры поголовье коров. Кони, мелкая скотина, птица, – всего было вдоволь. В коммуну Федцовы не пошли, платили продналог исправно и с излишком.
Дома добротные построили для стариков и молодых. В семье было три взрослых сына: старший – Никита —жил с супругой на родительском дворе в отдельной хате; средний – Алексей, – отделился после женитьбы; младший – Фома – отправился на заработки в Худат. Ну а две незамужних дочери обретались при отчем доме.
Во дворе у Федоцовых имелся небольшой флигель. Его-то и приспособили под келью странниц. И работа всем нашлась. Монахини помогали по хозяйству, пели на клиросе в Покровской церкви, пекли просфоры. Ходили по домам, где провожали в последний путь покойников, вычитывали Неусыпную Псалтирь за родственников.
На поминках у родственников и встретилась Евдокия с матерью Досифеей. После трапезы народ стал расходиться, а Евдокия заприметила старицу, которая отошла в Красный угол и устроилась со свечкой над старинной книгой.
– Матушка, это Псалтирь у вас, нечай?
– Она самая. Читала?
Евдокия пожала плечами.
– А грамоте-то то обучена?
– Два класса приходской школы и три года – трудовой.
Мать Досифея порылась в своей котомке, вытащила пожелтевшую страничку и протянула Евдокии. На листке с двух сторон от руки было написано по церковно-славянски. Свечка выхватила несколько фраз, их Евдокия прочла вслух:
«
Слова-то какие, аж дух замирает! Припомнилось детство, Всенощная на Пасху, дивные песнопения, огоньки свечей на новом позолоченном паникадиле…
– Это «Живые помощи». Псалом такой, царя и пророка Давида. Читать следует во всех жизненных искушениях и скорбях! Начни с него, потом и до других дорастешь.
Евдокия насупилась. Будто она дитя малое, не в состоянии прочитать Псалтирь. И читала ведь в детстве, да забыла все напрочь, как жизнь трудовую начала. Потом замуж вышла за Алексея, свекры выделили молодым надел, завертелось все, закружилось. Сын родился в двадцать шестом. В конце ноября двадцать девятого – дочь.
Крестили в декабре, на великомученицу Екатерину. Мать Досифея вызвалась в крестные.
– Катерина – благодатное какое имя! Царевна была, ученая, все имела, какие хошь сокровища мира. Какие хошь женихи к ней сватались. А сказала – не нужны мне узы мирские! Буду Христовой невестой! Не поклонилась идолам языческим, за то ее император сек воловьими жилами и приказал колесовать, но Ангел Господень освободил от уз святую, а колеса сокрушил.
Евдокия вся сжалась. Вот только Катьки ей не хватало! Катерина-Цетниха, станичная зазноба, давно мешала Евдокии спокойно спать. Девицей была сосватана Алексею, да не приглянулась ему характером. Вздорная, самолюбивая, своенравная и злопамятная, но красавица писанная. Кровь с молоком, коса смоляная толщиной с руку, глазищи, что вишни спелые.
Казаки вились вокруг нее роем. Но замуж Катька вышла за сына батрака – егупетку7 станичного Миколку Звягинца. И не прогадала. Нынче тот стал десницей председателя стансовета. А Катерину прозвали Цетнихой за то, что после возвышения мужа регулярно поминала Клару Цеткин и ставил в пример станичным бабам.
С тех пор как Алексей обвенчался с Евдокией, Катерина стала мелко пакостить. То опорочит перед соседями, сплетню какую пустит, то скандал на базаре устроит. Как коллективизацию объявили, за хозяйством Алексея первыми пришли. Не иначе, Цетниха нашептала супружнику, сколько добра припасено у Федцовых.
Как же можно такое имя и дочке давать!
– А мы хотели младенца Дарьюшкой назвать, в честь матери моей, Царство Небесное, – попыталась возразить Евдокия.
– Ну, как же, крестить будете на Екатерину, а назовешь Дарьей? У Дарьи-то свои именины, по весне. Тогда и крестить надо младенца. Согласна?
– Ну нет, так долго ждать не можно. Крестить надо тотчас. А то дите, ни дай Боже, заболеет.
– Да кто ж тебе, родимая, такое сказал?! Господь деток-то любит. Крестят-то не для здравия телесного, хотя и это тоже прилагается. А для здравия душевного. И покровитель на Небесах не судьбу прилагает младенцу свою, а молится за него, ходатайствует перед Богом.
Скрепя сердце согласилась Евдокия на Екатерину. А Цетнихе донесли уже. И пошла молва, что Алексей дочку в честь зазнобы юности своей назвал. Мол, забыть никак не может, с Евдокией не ладится у него.
Накануне крестин шла Евдокия с базара груженая. Набрала мыла, дегтя, воску, песку сахарного. Взяла всего с запасом. Корзина тянула плечи, приходилось то и дело останавливаться и перекладывать ношу с правой руки в левую. Не заметила сразу, как подошла Цетниха со свей «паствой», молоденькими девчонками – активистками комбеда8.
– Глякась, девоньки! Дунька-то добро сбивает! Никак в спекулянты подалась!?