Мария Осинина – Живые помощи (страница 2)
За лозой, как за дитем малым, глаз да глаз нужен. По весне мерзлые ветви обрежь, купоросом пройдись, иначе парша листья да ягоды сожрет. Летом не дай пересохнуть земле, а то ягоды редкие и мелкие выйдут. Траву сорную вовремя изводи, от нее все болезни и паразиты. Да за осами следить надо, раньше людей полакомятся ягодой. Осенью листву убери, сожги, к зиме лозу укрой. А сколько возни с саженцами! Сама только дичка родится.
Вот Алексей все и тянул с отъездом, хотя жить единоличнику в Салматке становилось все труднее. Федцовы, как и кумовья Насоновы и кунаки по соседству, можно сказать, выживали. Да и в коммуне дела шли ни шатко ни валко. После слякотного, промозглого лета вышел неурожай, власти наверху засуетились, начали давить на станичников, выжимать последнее.
По осени отец Алексея, крепкий хозяин, как положено сдал в хлебозаготовку четыреста пудов зерна, хоть и оставил себе вдвое меньше. Однако председатель стансовета привез новую бумажку о повышении продналога. Мол, на станицу наложили квоту в двадцать тысяч пудов хлеба, большой нынче недобор. Раз ты единоличник, выручай, будь добр, Карп Лонгинович! И Федцов-старший снес в потребконтору еще двести пудов зерна. Как пережить зиму и отсеяться по весне – никто не знал.
Теперь вот пустили борзых из Георгиевска на казаков. Приказные приезжали с «красным обозом» и шарили по хатам да куреням. В подвалы заглядывали, рты пересчитывали. У бездетных Самариных вытащили почти все заготовки на зиму, а родственника, вступившегося за семью, и вовсе арестовали и увезли в неизвестном направлении.
И Алексей понял, что медлить больше нельзя. Наскоро собрался, отдал последние распоряжения Евдокии. На прощанье обнял жену и пообещал:
– Пришлю за вами, как только смогу.
– Спаси тебя Христос, Леня!
Евдокия натужно улыбалась, провожая родных. А потом обливалась слезами, высматривая, как две блеклые тени растворяются в сизой хмари. И казалось, что пропадут, сгинут в мертвенной дымке ее родные и близкие.
В ту ночь из Салматки бежало три десятка казаков. Осиротела станица, овдовела.
Глава 2.
В обед на церковной стройплощадке появлялась десятиклассница Дашка Звягинцева, соседка бабы Дуси. Первым делом она неслась к подопечной и пыталась выхватить из перевязи лишние кирпичи.
Но баба Дуся на лету останавливала Дашкины руки:
– Не зымай, доча. На чужом горбу в Царство Божие не въедешь. А мне надобно… Там все мои, уж чают меня. Так что я сама, с Божьей помощью.
Дашка старице не перечила, даже желания не возникало. Нападало на Дашку невиданное смирение при общении с соседкой. Хотя девушка была гордая и своенравная.
А еще Дашку мучили жалость и совесть. Стыдно было, зная, что больная старушка таскает кирпичи для нового храма, отсиживаться дома. Вот совесть-то и жалость приводили ее на приход в свободное от уроков время. Пока сверстники отдыхали, на дискотеку ходили или в походы, Дашка шла за бабой Дусей, не сомневаясь в правильности пути.
Привел этот путь ее, юную пионерку, в одинокую келью по соседству три года назад. Закрепили тогда за тимуровскими отрядами школы всех ветеранов и безнадзорных стариков. Нужно было навещать подопечных, помогать с уборкой, прополкой огорода и мелкими покупками. Слово за слово, и Дашка прикипела к бабе Дусе, как к родной. Своей бабушки у Дашки уже не было в живых, а тут такая ласка, такое тепло повеяло от старицы.
Болтали про соседку всякое. Никто не хотел брать на себя тимуровское послушание опекать бабу Дусю. Кто говорил, что она ворожея, кто считал черной вдовой, а блаженный Васька с Заречной заявлял, что она монашка. Немудрено, ведь носила баба Дуся всегда черное.
Дашка в россказни не верила, пошла к старушке, да так и осталась с ней вместе. Вместе побелили саман, пропололи палисадник, разгребли заросли боярышника, а потом отправились на стройку нового храма.
Дашка уже выросла из пионеров и поступила в комсомол, но продолжала опекать старицу.
– Эй, Дашута, а ну пойди сюда, – окликнула девушку Клавдия Ивановна.
Женщина отерла руки о передник, приобняла Дашку и шепнула на ухо:
– Пора тебе сворачиваться. Позвонили с райкому, сейчас комиссия приедет с уполномоченным. Негоже комсомолке здесь крутиться, еще, не приведи Господь, эксплуатацию детского труда припишут батюшке Софронию. Так что дуй скорее домой.
Девушка растеряно посмотрела на бабу Дусю, но та лишь улыбнулась своими прозрачно-голубыми глазами, будто благословила.
В свои пятнадцать Дашка еще многого не понимала, но слышала от приходских, что власти чинят препятствия к строительству нового храма.
Всех устраивало, пока немногочисленные салматские верующие собирались на молитву в доме отца Софрония. Этих собраний никто не видел и не слышал. А тут целый храм, золото куполов, звон колоколов. Вот и выискивал уполномоченный по делам религий всякие каверзы. То фундамент не по проекту залили, то ограда за межу вышла на сантиметр.
Дашка поспешила домой, но тревожные мысли так и не шли из головы – а вдруг стройку вообще прикроют!
В обед, когда семья собралась за столом, в дверь постучали. Отец вышел встречать. Из сеней послышался его удивленный возглас:
– Георгий Иванович! Какими судьбами! Извольте на обед с нами.
Гость, Георгий Иванович, директор салматской школы, что-то ответил неразборчиво.
– Ну Дарья, чего натворила? – забеспокоилась мать.
– Почему я! – возмутилась Дашка. – Может, это Колька.
Колька только ухмыльнулся, продолжая активно работать ложкой. Все знали, что комсорг школы и отличник не натворит ничего, что заставило бы краснеть родителей. Значит, по методу исключения, во всем виновата Дашка.
– Дарья, тебя пытают! – с порога известил отец. – Собирайся, в школу поедем.
– Так каникулы же, пап!
– Резвее давай!
– Да что стряслось-то! – не выдержала мать и вскочила из-за стола. Но отец остановил ее, закрывая широкой спиной проход в сени.
– А вот у Дарьюшки и спросишь, когда вернемся. А покамест присядь, недосуг. Нас люди ждут.
Дашка вышла на крыльцо. Рядом с Георгием Ивановичем стоял председатель сельсовета и цедил цигарку, угрюмо посматривая на Дашку. У калитки на парах ожидал горбатый «Запорожец».
Сердце у Дашки ухнуло в пятки. Нет, это все не взаправду, этого не может быть, просто дурной, пугающий до потери пульса сон. Надо сбросить с себя наваждение. Ущипнуть или удариться больно. Но проснуться не получалось, и кошмар затягивал Дашкину душу все глубже.
– Здравствуй, Звягинцева. Бегом в машину, – рявкнул Георгий Иванович, завидев Дашку.
Она с трудом взобралась на заднее сиденье, оправила юбку и вжалась в спинку, пытаясь скрыться от директорских глаз. Рядом сел отец. Когда тронулись, Георгий Иванович спросил:
– И давно ты в церкве способляешь?
Дашка побелела. Откуда узнали-то?
– Что молчишь? Сказать нечего? Давненько, видать. В моем кабинете нас ждет уполномоченный по делам религий, товарищ Крайнов. Вот если спросит, скажи, что первый и последний раз там была. Разумеешь?
Дашка закивала головой.
– Кто надоумил? Софроний что ль?
– Нет, нет, батюшка не причем. Я за старушкой одной ухаживаю, а она туда ходит. Вот я ей и помогаю.
– Об этом ни-ни. Отпомогалась, хватит. Мы тебе характеристику хорошую справили. Комсомолка, активистка, хорошистка. Все дурное отрицай, мол, наветы завистников, недоразумение. Но с уполномоченным не спорь. И чтобы в церкву больше ни ногой. Уяснила?
– Да, Георгий Иванович.
Всю дорогу до сельсовета Дашку подмывало спросить – кто донес, как узнали. Ведь не могли же бабульки приходские взять и сдать своих…
Будто уловив Дашкины мысли, директор проворчал:
– То-то! У нас везде свои уши и глаза. Все про тебя известно, даже не думай изворачиваться. А вы, Степан Алексеевич, построже с дочкой. Недогляд с вашей стороны случился.
Отец строго посмотрел на Дашку, но промолчал.
Уполномоченный Краснов оказался не таким страшным, как себе его представляла Дашка. Спокойный и приятный в общении мужчина средних лет. Казалось, встреча с сельской школьницей его ужасно тяготит, и он спешит отбыть восвояси. Но долг зовет отреагировать на сигнал – станичную молодежь, можно сказать, комсомольский актив, вовлекают в сети мракобесия.
– Никто не вовлекал. Случайно шла мимо, увидела соседку. Старенькая она, ноги болят, решила немного помочь. Вот и все.
– Хм, а у нас почему-то другие сведения.
И уполномоченный подвинул к Дашке тетрадный листок, исписанный убористым почерком: «С Дарьей Звягинцевой я знакома по учебе в школе. С полной ответственностью заявляю, что она регулярно посещает молельный дом, якшается с местным священником и даже помогает строить новую церковь в ущерб учебе…»
Значит, кто-то из одноклассников? Кто?! Дашка попыталась перевернуть листок, чтобы рассмотреть подпись, но уполномоченный ловким движением руки выхватил донос из пальцев девушки.
– Хочешь узнать, кто нам такие сведения поставляет? Признаюсь, я тоже. Но, увы… Данный документ без подписи. А к анонимкам у нас, как понимаешь, доверия немного. На дворе нынче не тридцать седьмой год. Ну так что? Часто ходишь в церковь?
– Не часто, совсем не часто. Только старушке помогаю и все.
– Что ж, так и запишем. Периодически помогает в церкве…
В коридоре возникло неясное движение, шум нарастал, кто-то повысил голос, загрохотало и дверь с шумом распахнулась. На пороге возникла баба Дуся в окружении сопровождающих уполномоченного, председателя сельсовета и директора станичной школы. Парочка из райцентра пыталась вернуть старицу обратно в коридор, но баба Дуся не сдавалась.