Мария Орлова – Режущая кромка (страница 3)

Он попытался бежать. Выскочил на улицу, сел в машину, поехал к родителям за город. Но улицы города свернулись в лабиринт и каждый поворот вёл обратно к его дому. Он выходил из машины, шёл пешком — переулки замыкались, аркады выплёвывали его на ту же самую улицу, где стоял его подъезд. Город держал его. На седьмую ночь тени ожили. Они подошли к нему, когда он сидел на кухне с ножом в руке — для защиты. Тени взяли его за запястья, мягко, но неумолимо. Они водили его пальцами по стенам, выводя даты. Три даты. Три варианта его смерти: в постели, в машине, в чужой драке. Он не знал, какая из них настоящая, но тени не ответили. Они просто закончили писать и отступили в углы.

Когда пришла полночь, книга снова лежала на столе, открытая на чистой странице. Он не приносил её обратно — она вернулась сама. На белую бумагу капала его кровь — он не порезался, но кровь шла откуда-то изнутри. Капли собирались в буквы, буквы складывались в чужие воспоминания.

…Он видел себя мальчиком в незнакомой комнате. Видел себя стариком на больничной койке. Видел себя в гробу — собственное лицо, закрытые глаза, восковую кожу… Он закричал. Но звук растворился в тишине, не долетев до собственных ушей. Последнее, что он увидел, — как его отражение в оконном стекле медленно закрыло книгу. Отражение улыбалось.

Эпилог

Библиотекарь долго отказывалась говорить, почему сожгла подвал, где хранились весьма редкие издания. Лишь перед смертью прошептала: «Она голодная». На её столе нашли список — двенадцать имён. Последнее было её собственным. А под ним свежая надпись: «Спасибо за новую главу»…

Осколок шестой. Кукла

Кукла лежала в мусорном контейнере между дохлой крысой и рваным матрацем. Лиза заглянула туда, потому что искала пустые бутылки — мать платила по пять рублей за штуку, если был недопитый остаток, она выпивала сама. Девочка увидела фарфоровую руку, торчащую из-под газеты, и почему-то полезла. Не из жалости. Из любопытства. Кукла была страшной: треснутая щека, левый глаз запал внутрь, платье в мазуте. Но когда Лиза взяла её, фарфор оказался тёплым. Как живой. Как мамина рука, когда мама ещё не пила. Мать пришла под вечер. От неё пахло дешёвым портвейном и весной — прелыми листьями и сырой землёй. Она рухнула на диван, не снимая сапог, и уставилась на куклу, которую Лиза посадила на подоконник.

— Что это?

— Моя. Нашла.

— Выкинь. У нас денег на игрушки нет.

— Это не игрушка. Это подруга.

Мать хотела сказать что-то ещё, но уснула, не договорив. Лиза взяла куклу, легла на пол рядом с диваном — её кровать была продавлена так, что спина болела по утрам, — и прижала фарфор к груди. Кукла была тёплой как человек, которому не всё равно. На вторую ночь мать не пришла. Лиза не волновалась — так бывало. Она сидела на кухне, ела хлеб с маслом, и кукла сидела рядом — Лиза поставила её на табурет, лицом к столу. Когда девочка откусывала, кукла наклоняла голову — так показалось. Лиза подумала: сквозняк. Но окна были закрыты. На третью ночь мать вернулась. Не одна. С ней был дядя Витя из соседнего подъезда — сапожник, вечно пьяный, с жёлтыми ногтями и руками, пахнущими резиной и мочой. Мать шаталась, дядя Витя её поддерживал. Лиза сидела на полу в коридоре, обняв куклу.

— Спи, — сказала мать, не глядя на ребёнка. — У нас дела.

Дядя Витя посмотрел на Лизу, потом на куклу. Усмехнулся.

— Страшная какая. Глаза как живые.

— Она живая, — сказала Лиза.

Дядя Витя хотел что-то ответить, но мать потянула его в спальню и закрыла дверь. Лиза слышала сквозь тонкую стену — кровать скрипела, мать смеялась, потом дядя Витя сказал что-то неразборчивое, потом мать заплакала. Лиза прижала куклу к уху, чтобы не слышать. Ночью, когда в спальне затихло, кукла заговорила.

— Ты одна, — сказала она. Голос был тонким, как комариный писк, но каждое слово — чётким, как у диктора по телевизору. Лиза не испугалась. Она ждала этого.

— Я привыкла.

— Не надо привыкать. Хочешь, я сделаю так, чтобы она тебя любила?

— Как?

— Просто скажи «да».

Лиза подумала. Вспомнила, как мать целовала её в лоб, когда была трезвая. Как пахло от матери хлебом и сиренью, а не перегаром. Как она обещала бросить пить — и не бросала.

— Да, — сказала Лиза.

Утром мать не проснулась. Она лежала на кровати с открытыми глазами и смотрела в потолок. Дядя Витя сидел на полу в трусах, тряс её за плечо и повторял: «Тёть Клав, тёть Клав, ты чё?» Мать не отвечала. Она улыбалась. Широко, до ушей, так, как никогда не улыбалась при Лизе. И глаза у неё были стеклянные. Как у куклы. «Скорая» приехала через час. Фельдшер сказал, что инсульт. Соседка из тридцать пятой квартиры забрала Лизу к себе, посадила на табурет, дала чай с баранками. Лиза держала куклу в руках. Кукла была тёплой.

— Баб Тань, а моя мама умрёт?

— Не знаю, деточка. Врачи сказали — тяжёлая.

— А можно я к ней схожу? В больницу?

— Завтра. Сегодня уже поздно.

Ночью, когда баба Таня уснула, Лиза вылезла в окно. Первый этаж, не страшно. Прошла три квартала до больницы — забор, охранник спит в будке, дыра в сетке за мусорными баками, старая, ещё с прошлого года, когда они с Пашкой лазили смотреть на трупы в морге (Пашка потом обосрался, а Лиза нет). Палата на втором этаже, окно не закрыто. Лиза влезла по водосточной трубе — руки в цементной пыли, коленки разбиты, но куклу не уронила. Мать лежала на койке, привязанная к капельнице, глаза её закрыты. Лиза села на стул, положила куклу на тумбочку.

— Мам. Я пришла.

Мать не ответила.

— Мам, ты меня слышишь?

Кукла повернула голову. Лиза увидела это краем глаза — плавно, беззвучно, как у совы. Она не испугалась. Она ждала.

— Она не хочет тебя слышать, — сказала кукла. — Она хочет забыть, что ты есть.

— Неправда.

— Правда. Она тебя родила, потому что надо было, потом пожалела. Ты ей мешаешь. Даже не так — ТЫ всегда мешала.

— Заткнись!

— Без тебя она бы вышла замуж, не пила бы. Без тебя она была бы счастлива.

Лиза сжала кулаки. Слёз не было — она давно не плакала. Плакать было бессмысленно.

— Что мне делать?

— Сделай её счастливой, — сказала кукла. — Так, как я умею. Пусть она станет такой, как я. Тёплой. Послушной. И… Вечно молодой.

— Как это?

— Возьми её за руку. И скажи «спасибо».

Лиза взяла мать за руку. Ладонь была холодной и влажной — как рыба, которую только что вынули из воды. Лиза поднесла куклу к маминому лицу. Глаза у матери были закрыты, но веки дрожали — она не спала, она притворялась. Лиза поняла это сразу. Поняла, что мать слышала каждое слово куклы. И не открыла глаза.

— Спасибо, — сказала Лиза.

Мать дёрнулась. Всё тело — разом, как от удара током, потом женщина расслабилась. Кожа на её лице стала гладкой — белой, холодной. Глаза открылись... Стеклянные… И очень красивые.

Лиза посмотрела на куклу. Кукла улыбалась.

— Теперь она никогда не уйдёт, — сказала кукла. — Теперь вы будете вместе. Навсегда.

Лиза улыбнулась в ответ. Погладила мать по волосам. Волосы были жёсткими, как кукольный парик, но это ничего. Главное — мать не будет больше пить, не будет плакать. Не будет приводить дядь Вить. Будет сидеть и смотреть на Лизу красивыми стеклянными глазами и улыбаться той улыбкой, которую Лиза так долго хотела увидеть. Утром медсестра нашла в палате двоих. Мать — на кровати, с открытыми глазами, без пульса, но с улыбкой. Дочь — на стуле, с куклой в руках, тоже улыбающуюся. Обе живые. Обе неживые. Обе — как куклы.

Эпилог

Через месяц Лизу отдали в детский дом. Она не плакала, не сопротивлялась, не просилась домой. Она сидела на кровати, обняв куклу, и смотрела в окно. Воспитатели говорили, что девочка странная — не играет с другими, не разговаривает, только шепчет что-то кукле по ночам.

— Это у неё воображение, — сказал психолог. — Защитный механизм.

Через месяц воспитательница зашла в спальню ночью и увидела, что Лиза стоит посреди комнаты, а вокруг неё на кроватях сидят другие девочки. Все — с открытыми глазами, с гладкими, белыми лицами, с улыбками до ушей. И все смотрят на куклу, которая лежит на подоконнике и греется в лунном свете. Воспитательница хотела закричать, но кукла посмотрела на неё — и женщина забыла, зачем пришла. Легла на свободную кровать, закрыла глаза и улыбнулась.

Теперь у куклы было много дочек. И всем им было тепло…

Осколок седьмой. Ночной рейс

Самолёт рейса 731 опустился в зону турбулентности через сорок минут после взлёта. Марк пристегнулся, откинулся в кресле и закрыл глаза — впереди было восемь часов до Лос-Анджелеса, спина болела ещё на земле, и единственным желанием было провалиться в сон и очнуться уже на месте. Тряска была несильной, но какой-то неправильной — не привычное дребезжание, а глубокая вибрация, будто самолёт летел не по воздуху, а по чему-то плотному и вязкому. Когда тряска закончилась, Марк открыл глаза и понял, что за иллюминатором нет ничего. Не ночное небо — ночью видны звёзды, луна, хотя бы намёк на глубину. Здесь была чернота. Плотная, бархатная, без единой точки света. Он тронул соседку за плечо — девушка лет двадцати пяти, в наушниках, с планшетом на коленях. Она сняла наушники, посмотрела на него спокойно, даже слишком спокойно.

— Извините, вы не знаете, мы где?

— Над океаном, наверное.

— А почему звёзд не видно?