Мария Орлова – Режущая кромка (страница 5)

— Рейс 731 прибыл в пункт назначения. Просим пассажиров покинуть борт через аварийный выход. Ваш багаж вылетел раньше. Ваши тела — позже.

Эпилог

На табло в аэропорту замигал рейс 731. Статус: «Прибыл». Пассажиров не было. Только на стойке регистрации лежал розовый посадочный талон на имя Аси Ветровой. Утром сотрудники нашли его и выбросили. К вечеру он снова лежал на том же месте. Его выбрасывали ещё три раза. На четвёртый оставили. Теперь талон лежит за стойкой, в ящике с надписью «Находки». Иногда по ночам, когда зал вылета пустеет, на нём проступают новые буквы. Сейчас там написано: «Рейс 731. Посадка продолжается. Свободных мест нет».

Осколок восьмой. Детская считалка

Старый дом на Октябрьской продавался дёшево. Риелтор не скрывал причину: в девяносто третьем здесь пропали трое детей, игравших в прятки. Их не нашли — ни в подвале, ни на чердаке, ни во дворе, ни в колодце за домом. Осталась только одна сандалия в углу подвала, за старой колонкой, а внутри сандалии — волосы. Длинные, светлые, не детские. Молодые хозяева, Игорь и Наташа, купили дом через аукцион. Им было плевать на историю — они были из другого города, не суеверные, а цена устраивала их настолько, что они даже не стали торговаться. Их дочери Кате исполнилось семь, и она сразу сказала, что дом ей нравится.

— Здесь есть девочки, с которыми можно играть, — сказала Катя, обводя рукой пустую гостиную.

Родители переглянулись, но ничего не сказали — у детей богатое воображение. В первую же неделю, разбирая подвал, Игорь нашёл обугленную записную книжку. Страницы склеились от времени и сажи, но на первой странице детским почерком, корявым и торопливым, было выведено: «Раз, два, три — не дыши, четыре, пять — он опять, шесть, семь, восемь — кто ни спросит, девять, десять — закрой дверцу». Дальше листы были пустыми или обугленными до черноты. Игорь показал книжку участковому, тот пожал плечами.

— Детские шалости, — сказал участковый и ушёл.

Книжку положили в ящик комода и забыли. На вторую ночь Катя проснулась от того, что кто-то шептал за её дверью. Голос был её собственный — Катя узнала бы его из тысячи, потому что сама с собой часто разговаривала, когда оставалась одна. Но голос был старше. Намного. Будто она сама, но через двадцать лет, стояла за дверью и шептала считалку, которой никто не учил её в детстве. Катя не испугалась. Она села на кровати и спросила:

— Ты кто?

Шёпот прекратился. Через минуту дверь приоткрылась — сама, без скрипа — и в щели Катя увидела пустой коридор. Но на полу, на коврике, остался мокрый след. Босой, детский, грязный. След вёл не от двери — к двери. Будто кто-то вошёл в комнату, постоял у кровати, посмотрел на спящую девочку, а потом вышел обратно, не оставив второй цепочки следов. На третью ночь Катя зашептала во сне. Наташа услышала через стенку и заглянула в комнату дочери. Катя лежала с открытыми глазами и повторяла:

— Раз, два, три — не дыши, четыре, пять — он опять…

Губы у неё двигались ровно, как у заводной куклы, а глаза смотрели в потолок, не мигая. Наташа разбудила её. Катя села, посмотрела на мать и улыбнулась.

— Мам, а ты знаешь, что будет после десяти?

— Что?

— Дверца откроется, — сказала Катя и сразу уснула.

Утром на стене в коридоре появились пять отпечатков детских ладоней. Родители подумали, что Катя испачкала руки, но отпечатки были слишком высоко — выше роста девочки на полметра. И пальцы на них были длиннее, чем у ребёнка. Игорь стёр их влажной тряпкой. На следующее утро отпечатков было больше. Они покрывали стену от пола до потолка, и среди них, в самом центре, отчётливо выделялась маленькая ладошка, прижатая к обоям с внутренней стороны — будто кто-то пытался вылезти из стены наружу, но не смог. Наташа хотела вызвать священника, но Игорь сказал, что это бред. Катя смотрела на отпечатки и улыбалась.

— Они играют, — сказала она. — Они всегда играют. Им скучно одним.

В пятницу Игорь задержался на работе. Наташа осталась с Катей одна. Вечером они смотрели мультики, пили чай с печеньем, и Катя была обычным ребёнком — смеялась, болтала, просила включить другую серию. Наташа почти успокоилась. В одиннадцать она уложила дочь спать, поцеловала в лоб и выключила свет. Через час она услышала из комнаты Кати тихий, ритмичный шёпот. Она подошла к двери, прислушалась. Катя снова шептала считалку, но теперь не одна. Второй голос — тонкий, сухой, как шелест страниц — подхватывал через строчку. Потом третий. Потом четвёртый. Наташа открыла дверь. Катя сидела на кровати, обняв колени. Вокруг неё, на полу, были нарисованы мелом круги — ровные, как циркулем вычерченные. В каждом круге стоял детский след. Босой, мокрый, грязный. Три следа.

— Они хотят, чтобы я с ними играла, — сказала Катя, не поднимая головы. — Мам, можно?

Наташа схватила дочь на руки и выбежала из комнаты. Она не заметила, что следы в кругах стали глубже. Игорь вернулся в час ночи. Наташа сидела на кухне с Катей на коленях, пила валерьянку и тряслась. Игорь осмотрел комнату дочери — никаких следов, никаких кругов. Только на стене под обоями что-то шуршало. Он приложил ухо и услышал шёпот. Множество голосов, детских и не очень, повторяли одно и то же:

— Нашёл, нашёл, нашёл…

Игорь отклеил кусок обоев. Под ними была стена. На стене — сотни отпечатков детских ладоней. Самые старые были почти чёрными, въевшимися в штукатурку. Самые свежие — влажными, будто их только что прижали к стене. В центре же был отпечаток маленькой руки, прижатой с той стороны. Пальцы шевелились. Игорь отшатнулся, упал на пол. Наташа закричала. Катя спокойно слезла с её колен, подошла к стене и прижала свою ладонь к тому отпечатку.

— Я здесь, — сказала она. — Я пришла играть.

В тот же миг отпечатки на стене начали светиться — тусклым, грязно-жёлтым светом, как старые лампы в подъезде. Катя улыбнулась и шагнула в стену. Не ударилась — прошла сквозь, как сквозь воду. Игорь бросился к ней, но стена стала твёрдой. Он бил по ней кулаками, пока костяшки не превратились в мясо. Наташа звонила в полицию, в скорую, в пожарную охрану. Приехали через сорок минут. Обыскали дом — не нашли. Сняли обои в комнате Кати — под ними была стена.

Обычная, бетонная, без отпечатков, без следов, без шёпота. Игорь показывал на неё, кричал, что его дочь забрала стена. Полицейские переглянулись и вызвали психиатра. Катю искали три дня. Облазили весь подвал, чердак, двор, колодец, соседние дома. Нашли только один след — в углу подвала, за старой колонкой. Маленькую сандалию, правую, с оторванной пряжкой. Внутри сандалии были волосы. Длинные, светлые, Катины. Игорь и Наташа уехали из дома через неделю. Продали его за полцены первому же покупателю. В договоре купли-продажи не указали, что в стенах живёт кто-то, кто забирает детей, не указали, потому что не поверили бы. А если бы поверили — всё равно продали. Страх оказался сильнее совести.

Эпилог

Через год в дом заехала очередная семья — женщина с сыном. Мальчика звали Лёня, ему было пять. В первый же день он нашёл в саду старую юлу — деревянную, с облупившейся краской. Он принёс её в дом, поставил на пол и крутанул. Юла завертелась и запела, — тоненько, дребезжаще, как шарманка. И вместе с этой песней Лёня услышал голоса. Много голосов, детских, которые шептали в такт:

— Раз, два, три — не дыши, четыре, пять — он опять…

Лёня не испугался. Он сел на пол, обнял колени и начал подпевать. Мать услышала через стенку и заглянула в комнату. Сын сидел в кругу, нарисованном мелом. Она не рисовала этот круг. Она вообще не покупала мел. Лёня поднял на неё глаза и улыбнулся.

— Мам, тут девочки есть. Они хотят играть в прятки. Я согласился. Теперь я всегда буду водить.

Осколок девятый. Тени на фотоплёнке

Олег купил старую «Лейку» на блошином рынке в субботу утром. Он не собирался ничего покупать — просто бродил между рядами, разглядывал чужой хлам, вспоминал, как в молодости сам просиживал часы в тёмной комнате, вылавливая пинцетом мокрые отпечатки из проявителя. Тогда это было искусство. Потом появились цифровые камеры, потом телефоны, потом — тишина. Он забросил фотографию лет пятнадцать назад, продал всё оборудование и даже не пожалел. Но когда увидел на прилавке старую «Лейку» с потёртым кожухом и мутноватым объективом, что-то щёлкнуло в груди. Продавец — старик с жёлтыми ногтями и водянистыми глазами — сидел на перевёрнутом ящике и курил сигареты одну за другой.

— Сколько? — спросил Олег.

Старик посмотрел на него, потом на камеру, потом снова на него.

— Возьми, — сказал он. — Сам потом заплатишь.

Олег хотел уточнить, но старик уже отвернулся и начал перекладывать какие-то железки. Олег пожал плечами, сунул «Лейку» в рюкзак и ушёл. Дома он долго крутил её в руках, проверял затвор, выдержку, диафрагму. Механизм работал идеально — как будто аппарат сделали вчера, а не шестьдесят лет назад. Олег купил плёнку, зарядил и пошёл гулять по двору.

Снимал кота, снимал качели, снимал старуху у подъезда с авоськой. Вечером отнёс плёнку в лабораторию — единственную, которая ещё работала в городе. Через два дня забрал отпечатки. Кот получился отлично. Качели — чуть смазано, но атмосферно. Старуха — как живая. И только на одном снимке, на заднем плане, там, где должен был быть забор и кусты сирени, была тень. Высокая, тонкая, без чётких очертаний. Олег подумал — брак плёнки, засветка. Убрал снимки в конверт и забыл. На следующей неделе он снимал парк. Деревья, пруд, уток, девушку на скамейке с книжкой. Проявил — и снова тень. Теперь она стояла не на заднем плане, а ближе, метрах в десяти от объекта съёмки, прижавшись к стволу старого дуба. Олег увеличил фрагмент. У тени не было лица, но было что-то вроде плеч и головы, наклоненной чуть набок, будто она разглядывала его с того берега пруда. На третьей плёнке Олег снимал свою квартиру — хотел проверить, как «Лейка» работает в помещении. Сделал кадр на кухне, кадр в коридоре, кадр в спальне. Проявил — и замер. На снимке спальни тень сидела на стуле в углу. На том самом стуле, где Олег вешал свою рубашку. Тень была чётче, плотнее, чем на первых двух плёнках. И поза у неё была человеческой — ноги скрещены, руки на коленях. Как у человека, который пришёл в гости и ждёт, пока хозяин заметит.