Мария Орлова – Режущая кромка (страница 2)

— Родная, открой! — голос был её матери, что утонула десять лет назад, пытаясь спасти дочь, под которой треснул лёд. Хотя…

— Тут очень холодно! Впусти меня!

Она замерла. Голос звучал правильно — те же интонации, та же дрожь в конце фраз. Но мать никогда не называла её «родная». Мать говорила «дочка».

— Открой, пожалуйста. Я боюсь одна…

Она медленно, словно загипнотизированная, потянулась к ручке двери и та распахнулась. На пороге стояла мать — мокрая, с водорослями в волосах, с кожей цвета рыбьего брюха. Но глаза у неё были чужие, пустые. В них не было ни узнавания, ни просьбы, ни страха, — только ожидание.

А потом мать улыбнулась. Слишком широко. Слишком страшно… Изо рта потекла вода, и вместе с ней — хриплый, булькающий смех. Сотни рук потянулись из темноты за её спиной — холодных, скользких, с длинными пальцами и обломанными ногтями. Они обхватили её за талию, за запястья, за лодыжки. Потянули вперёд, к двери, к озеру, которое теперь было везде.

Последнее, что она увидела, прежде чем вода сомкнулась над головой, — огни затопленной церкви на дне. Они мерцали тускло, как свечи на отпевании. Внутри, за истлевшими стенами, стояли люди в довоенной одежде. Они молча смотрели на неё и ждали.

Эпилог

— Здесь мы будем счастливы! — красивая пара, прижавшись друг к другу, любовалась своим новым домом на берегу озера, чьи воды, несмотря на сильный ветер, оставались неподвижными.

Осколок четвертый. Тропа

Он свернул с тропы, чтобы сократить путь. Навигатор показывал прямую линию через лес — всего два километра вместо пяти по дороге. Лес встретил его тишиной. Не той, когда птицы поют далеко, а той, когда они не поют вовсе. Воздух будто проглатывал каждый звук — ни ветра, ни треска веток, ни собственного дыхания, которое почему-то не отражалось от деревьев. Стволы постепенно теряли кору снизу вверх. Сначала он не придал этому значения — подумал, болезнь какая-то. Но потом заметил, что под корой не древесина. Бледная кожа с синими прожилками, пульсирующими в такт его шагам. Он остановился — прожилки замерли. Он сделал шаг — они снова запульсировали. Лес дышал им. На часах застыло ровно 3:15. Он проверил телефон, наручные часы, даже компас на ремне рюкзака — везде одно и то же. Солнце уже кренилось к закату, тени вытягивались, но время не двигалось. Тени, кстати, тоже вели себя странно — они не просто лежали на земле, они цеплялись за его лодыжки. Тонкие, серые, холодные, как чужие пальцы.

Внезапно он вышел на поляну. Трава росла идеальными кругами — ровными, будто вычерченными циркулем. В центре лежал его рюкзак. Тот самый, который он сбросил ещё утром, потому что ныла спина. Он подошёл, потрогал — рюкзак был его. Те же потёртости, та же сломанная молния. Но внутри оказалось то, чего он не клал: чужая ветровка, пачка сигарет, которую он не курит, и детский рисунок — солнце, дом, человечек с палками-руками. Подпись корявыми буквами: «Папе». Но… У него же нет детей! Неужели кто-то нашёл?..

Ночь он решил переждать в палатке. Усталость была липкой, неестественной — будто он нёс на плечах невидимый груз. Заснул мгновенно, но сон был пустым — ни образов, ни звуков, только чернота. Проснулся от света. Ветви над палаткой сомкнулись, превратившись в плотный купол. Сквозь ткань просачивалось свечение — не лунное, не солнечное, а какое-то больное, грязно-жёлтое. Он выглянул наружу. Луна висела низко, неестественно низко, и смотрела на него, как глаз — круглый, немигающий, с тёмным пятном вместо зрачка. На рассвете он развёл костёр, чтобы согреться. Пепелище от прошлого кострища уже было — чужое, старое. Но на нём он нашёл отпечатки босых ног. Своих. Он узнал их по форме — второй палец чуть длиннее большого, это у него с детства. Но отпечатки были втрое крупнее его ступни, а вместо ногтей — следы когтей; глубокие, будто кто-то стоял и топтался на одном месте очень долго и смотрел на него.

Ручей, который вчера был пресным, сегодня пах медью. Он присел попить — вода отдавала железом, горьким и тягучим, как кровь. На мелководье плавали пряди волос. Он поднял одну — его цвет, его жесткость, даже его запах. Шампунь, которым он мыл голову вчера утром. Вода донесла их быстрее, чем он сам дошёл до ручья. Телефон показал сорок семь вызовов от самого себя. Не пропущенных — исходящих и... входящих. Его номер звонил ему же. Он открыл историю — последний вызов длился девять с половиной часов; как раз столько, сколько он спал в палатке. Он нажал «прослушать» и динамик захрипел, а потом он услышал собственный голос, что говорил не словами, а звуками — хрипами, всхлипами, редкими выдохами, будто задыхался в тесной коробке.

На седьмой день он вышел к дороге. Асфальт был старым, в рытвинах, но это была дорога. Он почти засмеялся от облегчения. А потом увидел, что вместо машин по ней идут люди. Их было много. Десятки. И все они были им. Те же куртки, те же рюкзаки, та же небритость на подбородке. Они шли медленно, молча, глядя прямо перед собой. А когда поравнялись с ним, остановились. Каждый поднял руку и указал пальцем в чащу — туда, откуда он пришёл. Он обернулся — тропы больше не было. Вместо неё — зеркальная стена, уходящая вверх, в бесконечность. В стене отражались все его двойники. Но не те, что шли по дороге, — другие. Те, кто стоял у него за спиной. Сотни, тысячи его копий, и у каждого в руке нож. Они поднесли лезвия к горлу синхронно, как по команде. Он хотел закричать — и не услышал собственного голоса. Только эхо от тысяч зеркальных губ, повторяющих его беззвучный крик.

Эпилог

— Что у вас случилось? — спросил уставший полицейский у испуганной женщины.

— Муж пропал. Три дня назад ушёл в лес и не вернулся.

— Загулял, может?

— Да что вы! Он у меня не такой! И вот ещё что…

Она показала майору телефон с сообщениями от супруга: «Они вокруг! Они… Это я! Боюсь. Берегись!» — и дальше шли странные значки.

— И последнее его местоположение совсем недалеко от вашего отделения. Вы обязаны принять заявление и объявить розыск!

Майор недовольно поморщился, размышляя о том, какие все стали нынче умные и всячески подкованные. Взяв фуражку, он вышел из кабинета. Женщина семенила за ним.

— Хм, это всё меняет, — его голос неуловимо изменился. А когда он обернулся, женщина невольно ахнула — перед ней стоял… муж?!

Она попыталась убежать, но ноги уже были оплетены корнями.

— Не надо было вам приезжать. Плохо это, — существо достало нож.

Последнее, что увидела женщина, — за спиной чудовища словно ниоткуда взялась зеркальная стена, изнутри которой отчаянно колотился её муж.

Осколок пятый. Книга теней

Он нашёл её в подвале библиотеки, куда ему разрешили спуститься только потому, что он был «своим» — аспирант, диплом, знакомый с заведующей. Потрёпанный фолиант лежал в дальнем углу, придавленный грудой более новых книг, будто его специально прятали. Замок на обложке напоминал сплетение костей — тонких, высушенных, с неестественно длинными фалангами. А сама обложка была слишком мягкой для обычной кожи. Слишком тёплой. Он открыл книгу на первой странице. Чернила, которыми было написано его имя, испарились при свете настольной лампы — прямо на глазах, оставляя только запах гари и лёгкое шипение. Имя исчезло. Осталась только бумага — старая, желтоватая, с рваными краями. Ночью он проснулся от шороха. Буквы переползали с листа на стены — медленно, как муравьи, складываясь в предложения. Он включил свет — они замерли. Выключил — снова задвигались. Он прочитал одно из предложений, написанное кривым, дрожащим почерком: «Ты уже прочитал это однажды. Ты не помнишь». Сердце заколотилось быстрее. Он перечитал — фраза изменилась: «Ты не прочитаешь это дважды». И тогда он вспомнил. Давно, в детстве, он нашёл на чердаке бабушкиного дома точно такую же книгу — или не книгу, а её обломок, несколько страниц, склеенных чем-то тёмным и липким. Он не умел тогда читать, но буквы сами складывались в слова, когда он проводил по ним пальцем. Бабушка вырвала страницы у него из рук, сожгла в печи и заставила трижды перекреститься на иконы. А перед сном прошептала: «Ты не помнишь, внучек, но ты уже открывал её. В прошлой жизни. И не дочитал. Теперь она будет приходить, пока не дочитаешь. Или пока ты не станешь её частью». Он забыл. До сегодняшней ночи.

Он вспомнил и другое, — бабушка тогда, перед сном, достала из-под кровати старый, перетянутый ремнём блокнот и прочитала ему шёпотом, не открывая глаз: «Эта книга не хранит знания, внучек, она хранит недочитанное. Каждый, кто открыл её и не дошёл до конца, оставляет в ней частицу себя — страх, надежду, последнюю мысль. А книга растёт. Ей нужны новые страницы. И новые руки, чтобы их перелистывать. Ты не дочитал в прошлый раз — значит, ты уже должен ей страницу. Свою». Бабушка тогда заплакала, но не объяснила — почему. Теперь он понял: она знала, что книга вернётся. И что в следующий раз он будет не читателем, а материалом.

К утру все часы в доме показывали 4:04. Электронные, механические — везде одно и то же. Он проверил телефон — 4:04. Позвонил в справочную — голос на том конце сказал: «Время четыре часа четыре минуты», — и отключился. А в углах комнат множились силуэты без лиц. Они стояли молча, замершие в ожидании — ни вздоха, ни движения. Просто ждали. Он решил сжечь книгу. Вынес во двор, облил бензином, поджёг. Пламя взметнулось высоко, жарко — но книга не горела. Она тлела, шипела, но страницы оставались целыми. А потом пепел внезапно взлетел спиралью, закручиваясь в воздухе, и превратился в стаю воронов. Чёрные, с красными глазами, они бились в окна его дома, выкрикивая его имя. Соседи ничего не слышали. Только он.