Мария Орлова – Грязная игра (страница 2)

Хлеб. Вода в бутылках. Теплые одеяла. Обувь. Детские игрушки. Лекарства в упаковках без названий. Инструменты. Батарейки. Смартфоны — новые, мощные, без логотипов.

Первые люди брали понемногу — боялись. Оглядывались. Ждали подвоха. Но подвоха не было. Они выходили с полными руками и живыми глазами. Рассказывали соседям. Соседи шли следом.

К концу первого дня у Центров стояли очереди.

К концу недели очереди растянулись на километры.

К концу месяца люди дрались за место ближе к входу — не потому, что еды не хватало (еды было в избытке), а потому, что боялись: вдруг завтра двери закроются? Вдруг пришельцы передумают? Вдруг это сон?

Это был не сон.

Пришельцы не передумали.

Центры работали круглосуточно. Без выходных. Без перебоев. Полка, с которой взяли последнюю буханку хлеба, через минуту снова наполнялась. Вода в кулерах не кончалась. Человечество получило рай на блюдечке, но пока не знало, что с этим делать.

К концу первого месяца люди перестали запасаться. Зачем? Центр никуда не денется. Он всегда рядом. Всегда открыт. Всегда полон. Бесплатен.

К концу второго месяца люди перестали работать. Не сразу. Не все. Первыми ушли те, чья работа потеряла смысл. Продавцы — зачем торговать, когда все бесплатно? Кладовщики, логисты, водители грузовиков — зачем перевозить, когда Центры есть в каждом районе? Охранники — зачем охранять то, что не нужно воровать?

К концу третьего месяца закрылись первые заводы.

Станки встали. Рабочие разошлись по домам. Директора пытались звонить в правительство, но правительство уже не отвечало — у него хватало своих проблем. Деньги, обесценившиеся за месяц, теперь не нужны были даже в качестве туалетной бумаги.

Власти пытались бороться. Ввели лимиты на продукты первой необходимости — не помогло. Люди просто перестали ходить в магазины. Зачем платить за то, что можно взять бесплатно?

Ввели налог на «безвозмездное получение благ». Люди перестали декларировать. Проверить миллиарды ежедневных посещений Центров не мог никто.

Пытались закрыть Центры — и получили бунты. Первые — в Париже, где полиция перекрыла вход в Центр на площади Бастилии. Три дня баррикад, сто пятьдесят пострадавших, десятки арестованных. И волна протестов по всей Европе.

Пришельцы не вмешивались. Они просто наблюдали.

Центры продолжали функционировать.

К концу первого года перестали существовать армии.

Военные просто ушли. Уволились. Сначала они задавали себе вопрос: «Зачем мне держать оружие, если врага нет?» Потом просто стали массово покидать гарнизоны.

Границы стерлись сами собой. Заборы и вышки остались безмолвными памятниками человеческой глупости, но их уже никто не охранял. Визовый контроль — прикол истории. Паспорта — кусочки пластика с неработающими чипами. Люди ездили, куда хотели. Пересекали границы, даже не замечая их.

К концу второго года деньги исчезли окончательно.

Сначала из обращения пропали монеты — их перестали чеканить. Потом банкноты — их перестали печатать. Банки закрывались один за другим. Кредиты, ипотеки, вклады — все превратилось в цифры на сломанных экранах. Люди не платили, потому что нечем. Банки не взыскивали, потому что некому.

Экономика рухнула. Потому что незачем. Не упала — именно рухнула. Как карточный домик, из которого вынули одну карту. Все, что держалось на деньгах, на торговле, на производстве, на транспорте — все это перестало иметь смысл.

Но люди не голодали. Не мерзли. Не болели. Ведь Центры давали все.

Люди назвали это Золотым Веком.

Не сразу. Сначала слово «рай» мелькало в газетах, потом «утопия», затем «новый мир». Но прижилось именно «Золотой Век». Что-то из древнегреческих мифов, что-то из мечтаний человечества на протяжении тысяч лет.

Золотой Век наступил. И люди были счастливы.

Некоторые — да. Большинство — почти. Все — сыты, одеты, здоровы. Кому нужно больше? Оказалось, некоторым нужно.

Прошло семь лет.

Семь лет сытой, спокойной, бессмысленной жизни. Семь лет, за которые человечество успело забыть, что такое голод, холод, страх за завтрашний день. Семь лет, за которые родилось новое поколение — дети, никогда не видевшие очереди в магазине, не державшие в руках денег, не слышавшие слова «работа».

Их называли сибаритами. Сначала это было прозвище — насмешливое, с оттенком презрения. «Сибариты» — те, кто променял труд на удовольствия, развитие на потребление, будущее на вечное «сейчас». Но прозвище прижилось, потеряло негативный оттенок и стало самоназванием.

— Я — сибарит, — говорил человек, и в его голосе звучала гордость. — Я живу в Золотом Веке. Мне не надо работать, чтобы есть. Мне не надо учиться, чтобы жить. Мне не надо бороться, чтобы дышать. Я просто... есть.

Типичный сибарит просыпался около полудня. Не потому, что не мог встать раньше — просто незачем. Работа не ждет. Начальник не позвонит. Дела, которые нельзя отложить, исчезли вместе с финансовыми проблемами. Сибарит потягивался, шел в ванную — вода текла из крана всегда, горячая и холодная, сколько угодно. Завтракал тем, что приносил из Центра накануне — или шел в Центр прямо в пижаме, потому что на него никто не смотрел косо. Для самых ленивых были пищепроводы. Нажатием нескольких клавиш сибарит мог получить любое готовое блюдо уровня мишленовского ресторана.

Центр работал круглосуточно. Там всегда были люди. Кто-то брал еду, кто-то — одежду, кто-то — новые смартфоны, которые появлялись каждую неделю, хотя старые работали отлично. Дети играли в холлах Центров — просторно, светло, безопасно. Старики сидели на скамейках рядом — им некуда было спешить, и они смотрели на молодых с легкой грустью, которую уже почти не помнили.

После завтрака сибарит решал, чем заняться. Хобби.

У всех были хобби. Кто-то рисовал — краски и холсты в неограниченном количестве всегда давал Центр. Кто-то музицировал — инструменты и ноты снова давал Центр. Кто-то просто лежал на диване и смотрел сериалы — телевизоры, интернет, бесплатное электричество бесперебойно давал пресловутый Центр.

Хобби не требовало результата. Не нужно было становиться великим художником, чтобы рисовать. Не нужно было давать концерты, играя на гитаре. Не нужно никому ничего доказывать — просто трать личное время в свое удовольствие.

Кто-то заводил романы. Любовь в Золотом Веке стала главным развлечением. Без работы, без обязанностей, без социальных лифтов оставалось только одно приключение — другое сердце. Сибариты влюблялись, расставались, сходились снова, мучили друг друга ревностью, мирились на Центральной площади под взглядами равнодушных небес.

Детей в Золотом Веке стало меньше — но те, кто рождались, росли в тепле и сытости. Их не учили в школах, потому что школы закрылись — зачем учить, если все знания уже есть в Центре? Достаточно попросить — и любой учебник, любой курс, любой язык появится в твоем гаджете.

Но дети все равно не учились. Потому что незачем.

Кто-то пил. Алкоголь Центр выдавал без ограничений. Сибариты пили в одиночку, пили компаниями, пили на площадях, пили на крышах и в ночных клубах. Утро встречали с головной болью и шли в Центр за лекарством. Лекарство работало.

Кто-то умирал. Смерть в Золотом Веке была тихой. Без голода, без холода, без забытых болезней. Люди умирали в основном от старости. Иногда от несчастных случаев. И очень редко от рук других людей. Драться было незачем, но желание иногда находило. Центр выдавал бинты и антисептики. Оказывал любую медицинскую помощь.

Медицина пришельцев творила чудеса. Рак, который еще десять лет назад убивал миллионы, теперь лечился за неделю. Сердечно-сосудистые заболевания исчезли. Диабет забыт. Простуда проходила за час.

Сибариты перестали бояться смерти. Не потому, что стали смелее. Просто смерть отодвинулась так далеко, что о ней перестали думать. Есть сейчас. Тепло сейчас. Удовольствие сейчас. А завтра — будет завтра.

Анклавы сопротивления называли это «отупением». Сибариты смеялись в ответ.

— Вы просто завидуете, — говорили они неолуддитам, когда редкие повстанцы появлялись в городах. — Завидуете, что мы счастливы, а вы гниете в своих лесах, чините старые генераторы и едите кашу из топора. Идите к нам. Центр примет всех.

Неолуддиты качали головами и уходили обратно в леса.

Их было мало. Очень мало. Несколько миллионов на миллиарды сытых, довольных, счастливых людей.

Сибариты пренебрежительно называли их «дауншифтерами».

— Бедные родственники, — писали они в своих аккаунтах социальных сетей. — Не могут принять новый мир. Жалеют себя. Мы их не трогаем. Пусть живут как хотят.

Но иногда — редко, очень редко — сибарит смотрел в небо на серебристые корабли, которые висели там уже семь лет, и думал: «А почему они не улетают?»

Ответа не было. Пришельцы не отвечали на вопросы. Они просто давали.

И сибариты перестали интересоваться.

Но не все приняли дар.

В первые годы Золотого Века таких было ничтожно мало — единицы на миллионы. Их считали сумасшедшими, параноиками, врагами прогресса. Ими пугали детей: «Не будешь слушаться — тебя украдут в лес эти...». Им не завидовали, их жалели.

Они уходили сами. В леса, в горы, в пустыни, в заброшенные деревни. Туда, где не было Центров, не висели в небе серебристые диски, не пахло халявным счастьем. Туда, где надо было работать, чтобы есть. Мерзнуть, чтобы согреться. Болеть, чтобы выздоравливать.