Мария Орлова – Грязная игра (страница 3)

Их называли неолуддитами. Название придумали сибариты — сначала как насмешку. Луддиты — те, кто двести лет назад ломал станки, боясь, что машины отнимут работу. Неолуддиты — те, кто отверг дары пришельцев, боясь, что те отнимут человеческое достоинство.

Насмешка прижилась. Но обидной не стала. Неолуддиты приняли это имя, как боевое крещение. Да, мы ломаем. Но не станки — рабство. Зависимость от манны небесной.

Почему они ушли? Причин было много. И у каждого — своя.

Кто-то помнил вкус настоящей работы. Когда результат зависит от твоих рук, а не от серого обезличенного куба. Кто-то не мог смотреть, как его дети растут без школы, без обязанностей, без будущего. Кто-то просто чувствовал: что-то здесь не так. Щедрость пришельцев не может быть бескорыстной. Рай не может быть бесплатным и вечным. Когда-нибудь этот аттракцион неслыханной щедрости остановится и на выходе кондуктор спросит билет.

Они не могли это доказать. Только чувствовали. И уходили.

Первые годы для них были тяжелыми. Люди умирали от холода — не успели заготовить дров. От голода — урожай погибал от засухи. От болезней — лекарств не было, врачей тоже. Те, кто не выдерживал, возвращались в города. Их не осуждали. Только смотрели вслед.

Но те, кто оставался, становились крепче.

К третьему году анклавы обрели форму. К пятому — устоялись. К седьмому — научились не только выживать, но и растить новое поколение.

Анклав — это заброшенная деревня, старый пионерский лагерь, бункер времен холодной войны. Несколько десятков или сотен человек. Общие кухни, общие мастерские, общие огороды. Деньги не нужны — их заменяет труд. Работаешь на общину — община кормит тебя.

Выращивали еду. Огороды, теплицы, куры, козы, иногда — коровы. Неолуддиты вспоминали то, что их деды знали, а отцы уже забыли. Сеяли, пололи, поливали, собирали урожай. Хлеб пекли в печах. Молоко сцеживали вручную. Мясо солили в бочках. Технику чинили сами.

Работали. В анклавах ценились те, кто умел паять, строгать, ковать, варить. Старые генераторы, выброшенные сибаритами, здесь разбирали до винтика и собирали заново. Компьютеры на допотопных процессорах работали годами, потому что их нечем было заменить. Антенны ловили обрывки сигналов из городов — новости, музыку, чужое счастье.

Учили детей. Без гаджетов, без индивидуальных программ, без «обучения через удовольствие». Доски, мел, тетради, ручки. Таблицы умножения на стенах. Учителя — те, кто помнил настоящие школы. Дети в анклавах знали намного больше, чем их сверстники в городах. Гораздо больше. Потому что им это было нужно. Для жизни.

Пришельцы не трогали анклавы. Не нападали, не уговаривали вернуться, не отключали электричество над лесами. Только дроны-разведчики висели в небе — серые точки, которые щупали землю, записывали, докладывали. Неолуддиты сбивали дроны — пришельцы присылали новых. Не война, но и не мир. Холодное наблюдение.

Ресурсы анклавов таяли. Многие возвращались в города — в тепло, в сытость, в забытье. Но оставались те, кто понимал: что-то здесь не так. Совсем не так.

Глава 1

Егор открыл глаза за минуту до будильника.

Это была старая привычка, оставшаяся с тех пор, как он учился в Бауманке. Тогда ему казалось, что умение просыпаться вовремя без посторонней помощи — важный навык для инженера. Теперь он просто не видел смысла тратить время на чужой сигнал.

Будильник — старый переделанный советский с огромной трещиной через весь корпус — все равно не подвел. Он прозвенел ровно в шесть, пронзительно и недовольно, как старый пес, которого заставляют идти на прогулку в дождь. Егор щелкнул рычажком, и тишина вернулась в комнату.

Келья — иначе это помещение не назовешь — была четыре шага в длину и три в ширину. Раньше здесь, видимо, была кладовка пионерского лагеря. Стены из некрашеных досок, щели законопачены паклей и замазаны глиной с опилками. Пол земляной, утрамбованный до твердокаменного состояния. У дальней стены — железная кровать, накрытая серым солдатским одеялом. У ближней к двери — самодельный стол из старого дверного полотна, на котором стояли ноутбук, паяльник с подставкой, моток проводов и кружка.

Пустая кружка. Егор снова забыл принести воду с вечера.

Он сел, свесил ноги с кровати, поежился. Майское утро в лесах Подмосковья было прохладным — градусов десять, не больше. Печка в келье не топилась с вечера, и воздух успел выстыть. Егор натянул свитер — старый, драный на локтях, но теплый — и сунул ноги в кирзовые сапоги.

Сапоги были на два размера больше. Их выдали на складе, когда он только пришел в анклав, и Егор до сих пор не нашел им замены. В городе, говорят, в Центрах выдают любую обувь — любую, на любой размер, даже с подогревом. Но Егор не завидовал. Он вообще старался не думать о городе.

За окном — щит, сколоченный из фанеры и закрывавший половину проема — виднелся серый рассвет. Небо висело низко, обещая грозу. На вышке, торчавшей из-за крыши соседнего корпуса, монотонно вращалась антенна ПВО. Егор машинально отметил, что она работает штатно. Это было хорошо. В прошлую среду система забарахлила, и дроны-разведчики прощупали анклав почти вплотную.

Он умылся из рукомойника, висевшего на стене. Ледяная вода обожгла лицо, разогнав остатки сна. Полотенцем служил кусок старой простыни, жесткий и колючий, но чистый. Егор вытерся, пригладил рукой волосы и вернулся в комнату.

На столе уже ждал завтрак. Вчерашний.

Брикет «Синтетической лапши быстрого приготовления, вкус говядины с грибами». Анклав получал такие ящиками от спонсоров — сибаритов, которые время от времени жертвовали «бедным родственникам» просрочку из Центров. Лапша не портилась, была относительно съедобной и не требовала варки. Достаточно залить кипятком.

Кипятка сегодня не было. Чайник перегорел еще позавчера, а починить его Егор все не находил времени. Он разжевал брикет сухим. Сухая лапша царапала горло, но, как говорится, ешь что есть.

В дверь постучали.

— Входите, — сказал Егор, не отвлекаясь от завтрака.

Дверь — тоже самодельная, сбитая из тех же досок, что и стены — со скрипом отворилась. На пороге стоял пацан лет двенадцати, в слишком длинной телогрейке и резиновых сапогах. Сын электрика Семена, кажется.

— Егор Верещагин? — спросил пацан официальным голосом, хотя они были знакомы.

— Он самый.

— Вам в мастерской сказали передать. Лев Кузьмич просили прийти пораньше. Там с генератором что-то.

— Что именно?

Пацан пожал плечами:

— Не знаю. Я не понял.

— Передай, что сейчас приду.

Пацан кивнул и исчез. Дверь не закрылась — он был не в силах справиться с тяжелой створкой. Егор вздохнул, встал, накинул куртку. Генератор — это серьезно. Если старый дизель встанет, анклав останется без света, а без света — без связи, без ПВО, без отопления. В мае отопление не так страшно, но все равно неприятно.

Он вышел из кельи.

Утро в анклаве только начиналось.

Анклав просыпался медленно, словно старый человек после тяжелого дня.

Корпуса бывшего пионерского лагеря «Солнечный» стояли полукругом вокруг центральной площади, где когда-то поднимали флаг и проводили линейки. Теперь почти всю площадь занимали грядки — картошка, морковь, лук. Землю удобряли перегноем из компостных ям, и запах стоял соответствующий. Егор давно привык. Городские спонсоры морщили носы.

Он свернул на центральную аллею — бывшую дорожку, посыпанную песком, который уже давно смешался с землей. Слева от него тянулся жилой корпус, переделанный под общежитие. На крыше висела самодельная антенна — кто-то из умельцев ухитрился собрать ее из обломков трех спутниковых тарелок. Справа — бывшая столовая, теперь общая кухня. Из трубы валил дым: кто-то уже топил печь, готовил завтрак для общей столовой.

— Егор! — окликнули его.

Он обернулся. У крыльца столовой стояла тетя Зина, завхоз. Женщина лет шестидесяти, в ватнике и резиновых сапогах, с неизменным платком на голове.

— Здравствуйте, теть Зин, — сказал Егор, подходя ближе.

— Здравствуй, родимый. Слушай, у нас там свет опять моргает. Ты посмотри сегодня, а?

— Сегодня не обещаю. Кузьмич вызвал, генератор барахлит.

Тетя Зина вздохнула, поправила платок:

— Генератор, генератор. А у нас холодильники встанут, продукты пропадут. Мы же не сибариты какие, у нас запасы не бесконечные.

— После генератора постараюсь выбраться, — пообещал Егор. — Если что, приходите в мастерскую, напомните.

— Пришлем кого-нибудь, — кивнула тетя Зина и скрылась за дверью.

Егор пошел дальше. Через двадцать метров его снова окликнули — на этот раз дядя Ваня, бывший водитель грузовика, который теперь заведовал автопарком анклава (двумя раздолбанными «Газелями» и тремя тракторами).

— Верещагин! — гаркнул он, высунувшись из-за капота одной из «Газелей». — Слушай, у меня тут стартер барахлит. Не хочет крутить, когда холодный.

— Подожди, дядь Вань, — отмахнулся Егор. — Сначала генератор, потом твой стартер. И холодильники на кухне.

— А когда ж ты до меня дойдешь? — обиженно спросил дядя Ваня.

— Ну, — Егор задумался. — Через пару дней, наверное. Если ничего серьезного не случится.

— Вечно у всех серьезное, — проворчал дядя Ваня и снова нырнул под капот.

Егор усмехнулся. Этот разговор повторялся каждую неделю. У каждого в анклаве была к нему просьба, и каждый считал свою — самой срочной. Егор уже привык. Он даже вел список в голове. Генератор, холодильники, стартер, потом у кого-то телевизор сломался, у кого-то компьютер завис. Работы хватало.