Мария Орлова – 50 оттенков чёрного (страница 5)
Бармен достал три бутылки и принялся смешивать адское зелье. Сначала пошла водка, затем виски и, в конце концов, — шампанское. Взяв бокал, Петрович занюхнул рукавом и выпил.
Ядерная смесь словно цунами пронеслась по организму Петровича раза четыре туда-сюда и ударила в голову, отчего мозги его прояснились, и он вспомнил, что же он наговорил Аннушке.
И тут Петровичу стало второй раз в жизни стыдно.
Первый раз его охватил стыд в далёком детстве — когда он и мама стояли в очереди к Мавзолею, мама решила отлучиться в магазин за дефицитной колбасой. Прошёл час, очередь медленно, но верно двигалась, мамы всё не было… Пошёл второй час, мама не возвращалась, и Ваня чувствовал, как к глазам подступают слёзы. Он беспомощно завертел головой, и его метания заметил неприметный мужчина лет тридцати:
— Мальчик, что случилось?
— Дя… дяденька, — Ваня всё-таки начал плакать, — мама ушла за колбааааааской, а меня ос… оставила… А мне страшно без неё…
— Не плачь, мальчик. Тебя как зовут?
— Ваня. А вас?
— Дядя Вова. Держись за руку, сейчас пройдём.
Мальчик доверчиво сжал тёплую и большую ладонь дяди Вовы, и тот повёл его куда-то в сторону. Там он с кем-то переговорил, и их провели в Мавзолей через чёрный ход. Перед глазами ошеломлённого мальчика вырос постамент, на котором стоял гроб, из которого торчал нос и кусок лица. Дядя Вова поднял мальчика повыше, и тот увидел Владимира Ильича — он был сух, сморщен и желтоват.
Через пару минут они вышли на улицу, и Ваня увидел маму, которая металась туда-сюда.
— Твоя мама? — спросил дядя Вова.
— Да. Мама! Мамочка! Мамуля! — кинулся к ней Ваня.
— Сынок, я тебя уже потеряла! А вы кто?
Мужчина показал красную книжицу, и мама Вани как-то уменьшилась в размерах, хотя была дамой габаритной.
— П-п-простите, не ожидала, что так выйдет. Сама-то я в Мавзолее была, а вот сыночка…
— Ничего страшного. Мы посмотрели.
Дядя Вова подмигнул мальчику и растворился в толпе.
Закончив детские воспоминания, Петрович попросил ещё один «Взрыв мозгов», который скользнул внутрь словно мягкая пенка, и вернулся на работу, купив предварительно букетик чахлых ландышей у бабульки в метро.
— Анна Сергеевна, я это… извиниться пришёл. Сам не знаю, что на меня нашло, — и, неловко сунув букетик оторопевшей Аннушке в руку, поспешил скрыться на вовремя подвернувшийся вызов.
Так Петрович вернулся в народ.
Оттенок восьмой - цвет деревенской пасторали
Любил Петрович лето — иногда у него в это время бывал отпуск. Тогда он собирал свой верный замшелый чемоданчик, запихивал за пазуху своего кота Карму и уезжал в деревню к своему лучшему другу — Василичу, с которым его связывали почти сорок лет дружбы.
Вот и в это лето у Петровича нарисовался краткий отпуск, который он решил использовать на полную катушку. Послав воздушный поцелуй Аннушке, Петрович убежал домой, словно молодой сайгак, притоптывая по дороге от радости.
Собрав чемоданчик и полчаса поборовшись с кошаком (который понимал, что его ждёт, и всё-таки запихнув того за пазуху), Петрович умчался на вокзал, несясь так, будто за ним гнались все белочки и черти.
В электричке было относительно малолюдно, что Петровича несказанно удивило и немало обрадовало. Он вытащил потрёпанный сканворд и обмусоленный огрызок карандаша, устроился поудобнее и принялся заполнять клеточки. Так незаметно прошло два часа.
На платформе Петровича встречал Василич. Он был рад увидеть своего старого друга, с которым они прошли огонь, воду и медные трубы — и это не в иносказательном смысле.
— Петрович, старый хрен! Всё топчешь старушку землю?
— Василич, не то слово!
Пока старики-приятели шли к дому Василича, Петрович вкратце рассказал о своей жизни и тех приключениях, которые случились с ним за последний год.
— Да ты что! — простодушно умилялся Василич, похлопывая друга по плечу.
— Вот и пришли.
Василич с трудом открыл полупудовый навесной замок и первым прошёл внутрь. Откуда-то из темноты раздался лязг цепи, и на свет выполз старый кобель, нервно потявкивая.
— О-о-о-о, Василич, Серко-то ещё жив?! — Петрович наклонился и потрепал кобеля по загривку. Тот блаженно приоткрыл пасть, откуда тоненькой струйкой падала слюнка.
Внезапно Серко обнаружил, что прямо в его маленькую собачью душонку заглядывает сам ад — из-под пальто Петровича выглядывал ненавистный кот. Тоненько взвизгнув, Серко поскорее убрался в свою конуру, забился в самый её дальний угол и со страху таки обмочился, горестно вспоминая годы своей юности, когда только от одного его вида все жители деревни оказывались на деревьях, стоило Серку сорваться с цепи.
Кот… Ненавистный кот…
Серко поднял голову к потолку будки и грустно завыл.
Петрович и Василич уселись на завалинке, с аппетитом лузгая семечки, и наблюдали, как Карма носится по улице, наводя страх на окрестных кобелей и котов. Те с визгами и писками ныкались по самым разнообразным закуточкам, признавая Петровичева кота практически императором этой улицы.
— Жив, и жрёт за семерых, дружище. Итить, ты и кота своего приволок. Ну, всё как всегда.
Зайдя в дом, приятели хлопнули по рюмашке, закусили соленущими огурцами, после которых хотелось выпить весь Байкал. Карма, устав носиться по улице, уже сидел на краю стола и методично пожирал ломтики сала с блюдца, которое ему поставил предусмотрительный хозяин дома. Наевшись, кот сыто рыгнул и, тяжело спрыгнув со стола, упал возле ноги хозяина и заснул, издавая богатырский храп.
Приятели методично нажирались, пока хозяин не вспомнил о правилах приличия:
— Пппп… Пппп… Петрович, — еле выговорил мужчина, — а я ведь, итить, баньку затопил же. Айда?
— Айда, — кивнул Петрович, и они ушли в жарко натопленную баньку, где продолжили возлияния.
— А что у мммменя есть, — вымучил из себя Василич, натянул простынку и выбежал в предбанник, где долго чем-то шуршал и звенел.
Вернувшись, он показал Петровичу трёхлитровую банку с мутной жидкостью.
— Вот, дружище. Это жемчужина ммммоей коллекции. Лично гнал. Семь потов сошло.
— Что это?
— Не боись, не отравлю. Самогонка енто — кукурузовая.
Василич снял крышку. Духмяный аромат разлился по помещению, и Петрович почувствовал, как в нём просыпается воля к жизни. Но знакомый аромат пробудил к жизни и ещё кое-что…
За дверью баньки раздался какой-то гул. Василич прислушался:
— О, Петрович, сегодня, оказывается, каждогодний праздник — стенка на стенку!
— И что надо тут делать? — спросил пока ещё Петрович, чьим мозгом пытался овладеть подполковник Маккрейн.
— Ну, Петрович, вспомни свои восемнадцать лет, когда мы с тобой полдеревни выносили…
В этот момент Маккрейн овладел головой Петровича полностью, и с визгом: «Ки-а-а-а-а!» — тот ломанулся на улицу, не забыв прихватить с собой деревянную шайку.
На улице творилось нечто странное: куча мужчин в возрасте от шестнадцати до сорока пяти лет, обуреваемых спермотоксикозом и пьяным буйством, приглашала на так называемую драку.
Не разбираясь, Петрович влетел в самый центр скучившейся толпы и принялся раздавать удары шайкой направо и налево.
— Вот зе фак, — кричал подполковник, подпитываемый кукурузной самогонкой, — ит из зе бе-е-е-ест!!! Раша форева! — снёс он с ног упитанного мужчинку с плешкой на левой стороне головы. Тот неловко хрюкнул и упал на землю.
Следующим был прыщавый юнец лет осьмнадцати. И дальше Маккрейн (он же Петрович) ничего уже не помнил.
— Эх, Петрович, — донесся откуда-то голос, — вот это ты вспомнил, так вспомнил…
Мужчина приоткрыл один глаз — рядом с ним сидел Василич, держась за левую сторону головы.
— И меня засандалил. Ну как так можно?
— Вот видишь, Василич, не врал я тебе.
Петрович горестно прихрюкнул и потянулся за огненной водой, которую всосал в себя с мощностью пылесоса. Ему немного полегчало, но что случилось на улице — так и осталось для него тайной, а Василич делиться информацией как-то не захотел…
Оттенок девятый - цвет таиландской революции