Мария Орлова – 50 оттенков чёрного (страница 3)

Внезапно из соседней квартиры раздался крик убиваемого мамонта — это рожала соседка Лена. Рожать она решила на дому, и для этого дела была приглашена местная повивальная бабка Нюра. Крику мамонта вторил нечеловеческий визг Петровича, который отодрал кота от своего лица, чувствуя, как струится горячая кровь, и схватился за зелёную бутылку, чтобы продезинфицировать свой организм внутри и снаружи.

Петрович вытер кровь с лица, допил остатки дезинфектанта и снова отправился в объятия Морфея. Его затухающее сознание зафиксировало странную фразу, услышанную из-за хлипкой стены:

— Ой, Ленка, а что это твоя мелочь такая жёлтая и узкоглазая?! От бурята, что ль, пригуляла?!

*Тханг (вьетнамский) — слово, подчёркивающее фамильярность обращения, носящее пренебрежительный оттенок. (Примеч. автора.)

Оттенок пятый - цвет нежной лягушки

Раннее утро пришло к Петровичу нежданно — в оконное стекло со всей дури влетела чайка, на секунду зависла и, отлепившись, понеслась дальше, влекомая адским ветром.

Петрович открыл глаза и пару секунд не мог понять, какого черта и куда занёс его любимый круг Сансары. Вспомнив, как вчера он танцевал канкан в рюмочной «По писят», Петрович залился краской цвета нежной лягушки и поёрзал. Копчик что-то укололо. Петрович извернулся посмотреть — в трусах он нашёл около трёхсот долларов и присвистнул:

— Оспааади, сколько же гомосятины-то вокруг, — досадливо поморщившись, он вытащил буржуинские бумажки из труселей и аккуратно уложил их в бумажник.

Затем встал и подошёл к окну — там было премерзопакостнейше: лил дождь, жирные чайки летели жопами вперёд и матерились на своём чаячьем.

Горестно вздохнув, Петрович заглянул в холодильник — там грустными глазами на него смотрела полумёртвая мышь. Мужчина аккуратно достал её из холодильника и погладил по спинке:

— Опять ты, болезная, свалила от своего ботаника? Сейчас верну тебя взад.

Петрович покряхтел и, выйдя из квартиры, позвонил соседу. Через пять минут дверь медленно открылась, и на пороге возникло взлохмаченное чудо:

— Ой, Путя! Спасибо вам, Петрович, — искренне поблагодарил мужчину юноша и забрал мыша. Мыш безропотно отдался в привычные руки и заливисто пискнул.

— Эх, Васёк, следи лучше за своим хозяйством.

Петрович ушёл собираться на работу, где ждала его ненавистная Аннушка. Собрав свой нехитрый чемоданчик, мужчина вышел из дома и тут же в него влетел голубь. Отлепив явно матерящуюся птичку, Петрович чуть было не перекрестился, но вовремя вспомнил, что он вроде как буддист, и, преодолевая адский ветер, добрался до работы.

Аннушка сидела на своём месте и пила чай, раздумывая о судьбе… Родители пророчили ей работу шпалоукладчицей, но Аннушка сумела поступить и отучиться на оперную певицу, чему немало способствовала её грудь размера этак восьмого. Правда, спать с дирижёром она не захотела и поэтому была вынуждена искать более приземлённую работу.

Петрович неслышно вошёл в техническое помещение и засмотрелся на Аннушку — мощная грудь вздымалась и опадала от дыхания, сочные губы дули на горячий напиток, а язычок шаловливо облизывал краешек блюдца. И тут у Петровича внутри что-то шевельнулось — он понял, что Аннушка, как бы он с ней ни срался, ему весьма и весьма симпатична.

— Анна Петровна, а вот и я. Есть заявочки какие-нибудь? — и сам удивился своему заискивающему голосу.

— Ах, Петрович, — вздохнула Аннушка, от чего её объёмные перси всколыхнулись, взбудоражив в Петровиче что-то давно забытое, — пока нет. Присядьте пока. Отдохните. Хотите чаю?

— Хочу, — неожиданно для себя согласился мужчина и с каким-то внутренним трепетом принял из рук Аннушки чашку, где в пучине кипятка помирал страшной смертью пакетик чая.

Отхлебнув адский напиток, Петрович снова взглянул на Аннушку — та сидела вроде бы в своих мыслях, но при этом искоса поглядывала на мужчину. И вдруг словно искра пролетела между ними — одновременно поднявшись с мест, мужчина и женщина кинулись в объятия друг друга.

Со стороны это смотрелось весьма комично: Аннушка — дородная женщина лет сорока, ростом с петровского гренадера, и маленький худосочный Петрович, в чью лысинку можно было смотреться как в зеркало. Их губы встретились, и чмокающие звуки пожирающих друг друга существ заполнили комнатку.

Вдруг раздался громовой раскат, и парочка отпрянула друг от друга.

— О майн гатт, что это было? — простонала Аннушка. Её грудь вздымалась с такой частотой, что могла бы, не напрягаясь, взбить пюрешку.

Петрович с ужасом понял, что только что целовался с ненавистной, да что там — ненавидимой им женщиной.

— Признавайся, курица, что ты в чай подлила?! — воплю Петровича позавидовал бы сам Шаляпин.

— Ничего, старый хрыч, — возмутилась женщина и отпрыгнула за свой стол, при этом нечаянно задев чашку Петровича, отчего та взлетела в воздух и облила тёплым кипятком мужчину.

— Ах ты ж, проклятие колеса Сансары, исчадье зла!!! Ещё и обливаешься?! — взвизгнул тоненько Петрович и, схватив чашку Аннушки, облил женщину.

Та схватила степлер, а мужчина — пачку бумаг…

Через полчаса в комнатке не осталось ни одной целой вещи. Петрович и Аннушка сидели по разным углам и зализывали свои раны — как телесные, так и душевные.

— Ну её в жопу, такую любовь, — с чувством протянул Петрович, схватил чемоданчик и убежал домой к своему холодильнику, где в морозилке ждала его она — верная и никем не востребованная бутылка водки, чьи нежные бока запотели от холода, а маленькие капельки, стекавшие по стеклу, образовывали замысловатый узор…

Дома, поглаживая нежно свою любимую бутылку, Петрович всхлипывал и повторял:

— Вам, псинам сутулым, надо ж только одно от нас, от мужиков. Да чтоб вы провалились! — и, поглощая рюмку за рюмкой, Петрович понемногу проваливался в спасительное забытье.

Оттенок шестой - цвет рождественской печали

Утро у Петровича началось со странностей — сначала сам собой включился телевизор, от орá которого проснулся и владелец оного гаджета. Затем, когда Петрович отправился в ванную, чтобы умыть лицо, — тёплая вода настроилась идеально, чего не было уже давно. Петрович на всякий случай перекрестился и, сделав себе чашку крепкого кофе, вернулся в комнату, чтобы посмотреть новости.

Пышущая здоровьем ведущая радостно щебетала:

— И вот в очередной раз праздник Рождества обошёл всю землю и остановился в нашем городе. Сегодня наш патриарх будет проводить службу в крупнейшем соборе города.

Петрович поморщился — не любил он этих напыщенных товарищей, каждый второй из которых когда-то служил в КГБ. А с КГБ у Петровича были свои, не особо идеальные отношения.

— В городе Бурге начальник местного ТСЖ решил поздравить жителей своего микрорайона и нарядил в шубы Деда Мороза и Снегурочки работников ТСЖ, как то: сантехников, плотников и дворников. Эта милая затея пришлась по душе жителям, и каждый из них получил не одно приглашение.

Петрович снова поморщился — из какого закутка выкопали эту даму, которая двух слов связать не может?

А так как ему никто ничего не говорил, Петрович решил проявить инициативу, забыв старую русскую пословицу, что инициатива бывает наказуема. Унеся чашку на кухню, Петрович ломанулся на балкон, заставленный коробками, коробчульками и коробчонками с разным хламом. Попискивая от натуги, он вытащил самую огромную коробку и поставил её в центре комнаты.

— Ай, Аннушка, ай, коза сибирская, — возмущался Петрович, — хоть бы предупредила, что ли! — пыхтел он, вытаскивая из коробки старый дедов халат, в котором тот гонял басмачей по Киргизии, а потом, сидя на завалинке и очищая саблю от крови, любил смотреть на звёзды, покуривая трубку. Потом кто-то пришил на халат звёзды, и стал этот семейный артефакт шубой Деда Мороза.

Из той же коробки был вытащен засаленный пучок пакли, который при ближайшем рассмотрении оказался предметом, похожим на накладную бороду. Была эта борода жидковата, но веселящееся гнездо моли в ней создавало адски праздничное настроение.

Петрович повздыхал, примерил халат, который оказался ему великоват размера на четыре, и бороду, чьи тесёмки он с трудом завязал на голове, потому что они всё время норовили соскользнуть с лысинки. Натянув на голову старый (опять же дедов) заячий треух (в котором дед любил спать холодными зимними вечерами, а мытьё головы у него приравнивалось к бесовским занятиям), Петрович посмотрел на себя в зеркало и остался доволен.

Затем подхватил свой чемоданчик и отправился по вызовам, которые накануне выдала ему Аннушка.

Первым в списке стоял бывший «новый русский» по фамилии Лепикян с семейством. Семейку эту Петрович тихо ненавидел из-за двух обстоятельств: жены-Лепикянши, которая как-то угостила его пирогом собственноручного изготовления, съев который бедняга чуть не отдал концы (хорошо, что в наше время «Скорая» иногда приезжает быстро), и персидского кота, который платил Петровичу взаимностью и старался его всегда пометить. Поэтому в этой квартире Петрович делал всё сразу и на века.

Лепикян открыл дверь даже не спрашивая, кто там, и Петрович не преминул его подколоть:

— А если бы это были бандиты?

Увидев Петровича, Лепикян как-то побледнел и погрустнел лицом, потом принюхался и незаметно сдвинулся на пару метров правее, пропуская сантехника в квартиру. Из глубины сатанинского приюта, утробно рыча, нёсся кот, но, завидев новый облик Петровича, перс затормозил всеми четырьмя лапами и головой.