Мария Орлова – 50 оттенков чёрного (страница 1)
Мария Орлова
50 оттенков чёрного
Оттенок первый — цвет серой турецкой плитки
Сантехник Петрович был дико зол. Сегодня утром ему не удалось опохмелиться, и поэтому он ненавидел весь мир, но планам по мировому господству не суждено было сбыться — поступил вызов. Вызов от ненавистной мадам, которую знал и ненавидел весь местный ЖЭК. Она была настолько придирчива, что заставляла сантехников снимать не только ботинки, но и носки.
Петрович грустно вздохнул и, закрыв свой чемоданчик со скудным набором инструментов, отправился на вызов. Каждый шаг сопровождался адскими муками: организм требовал продолжения вчерашнего банкета, а мозг категорически отказывался работать без дозаправки топливом. Но Петрович стоически перенёс все танталовы муки и нажал кнопку домофона. Каркающий голос вопросил:
— Кто там?
— Алевтина Петровна, это сантехник!
— Кто именно? Я же не знаю всех сантехников в мире!
— Который Петрович.
— А-а-а-а, Петрович, заходи, — в голосе клиентки послышался какой-то странный оттенок, но Петрович решил не обращать на это внимания. Он знал: Алевтина, кроме оплаты вызова, обычно давала ещё и пол-литра, и эту бутылку его душа жаждала до безумия.
Хозяйка открыла дверь в неприлично коротком халатике, обнажавшем её пятидесятисемилетние, слегка дрябловатые колени и бёдра. Кокетливо поправив чёлку, она вздохнула:
— Ах, Петрович, сегодня у меня засорилась ванна…
«Опять ты, кобыла, своих волосьев понатрясала», — беззлобно подумал Петрович и, зайдя в квартиру, снял ботинки, носки и натянул бахилы омерзительно голубого цвета. Алевтина словно невзначай дотронулась рукой до его спины.
— Петрович, а ещё не очень хорошо работает кран…
— Я посмотрю, — нелюбезно буркнул Петрович, направляясь в ванную со своим чемоданчиком.
Там он его открыл и, достав странное приспособление, напоминавшее детище любви слона с мышью, вставил в сливное отверстие. Затем начал вертеть рукоятку, и вскоре на свет вылез клок волос, облепленный жиром. Петровича чуть не стошнило. Он убрал грязь в пакетик и плотно его запечатал.
— Алевтина Петровна, засор я удалил.
В ванную женщина впорхнула, словно бабочка-махаон, неловко запахивая полы халатика, которые приоткрывали её тело. Петрович передёрнулся — его организм жаждал скорейшего слияния с огненной водой. Он выдавил из себя улыбку:
— Алевтина Петровна, с вас пятьсот рублей.
— За что?! — возмутилась женщина и плотнее запахнула халат.
— За то, вот то и ещё вот то, — занудно перечислил Петрович.
— А сколько будет стоить кран? Если будет дороже пятиста, то смотреть не надо! — раненым птеродактилем отозвалось эхо в ванной.
— Хозяйка, мне бы это… — Петрович неловко переступил с ноги на ногу.
— М-м-м-м… Мужчина, а больше вас ничего не интересует? — женщина кокетливо опустила голову на плечо.
— Ну… Если только как обычно, — буркнул Петрович, закрывая чемодан.
— А если не как обычно? — худенькая лапка женщины погладила его по плечу.
Петрович ужаснулся — это совсем не входило в его планы, и его отравленный алкоголем организм не реагировал ничем, кроме отвращения.
— М-м-м, Алевтина, м-м-м, Петровна… А давайте как обычно?
— Ну, Петрович… Ну миленький… — халатик медленно пополз по плечу.
Петрович в ужасе зажмурился.
— Ах так! — разъярённым вепрем взвилась женщина.
Она выскочила из ванны, словно ошпаренная кошка, и метнулась в кухню, там схватила бутылку водки и швырнула её в коридор. Столбенеющий Петрович с ужасом наблюдал, как струйки весело сбегали по стене, и его душа не выдержала. Он упал на колени, языком стараясь попасть во все щели и выбоины серого кафельного пола. У женщины снесло крышу не менее: она скинула халат и упала на пол, стараясь как можно сильнее вымочиться в водке. Петрович зажмурил глаза ещё крепче, стараясь представлять себе приятную картину, и лизал, лизал сорокаградусную жидкость, которая питала его организм, словно живая вода…
Оттенок второй — цвет тёмно-красного мака
Петровичу снился жуткий сон — словно его затягивает в омут странное существо с кистями на концах щупалец, при этом в водовороте перед Петровичем проносятся бутылки с водкой, но поймать он не может ни одну. С диким криком Петрович проснулся и, тяжело дыша, вытер липкий, холодный пот со лба.
— Приснится же такое, — пробормотал он и отправился одеваться, чтобы пойти на работу, но перед этим заскочить в рыгаловку «Три дохлых кабанчика» и пропустить первую за день соточку.
Его иссушенное нутро рисовало в воображении картины запотевшей бутылки водки. Петрович сглотнул, но тут раздался мерзкий звук, идентифицированный Петровичем как мобильник.
— Да?
— Петрович, ты там как? — раздался в трубке голос старшего техника, которую Петрович не переносил. Эта чёртова баба никогда не давала ему расслабиться, а лишь гоняла по заявкам день-деньской.
— В порядке, Анна Сергеевна, в полном порядке.
— Это замечательно, Петрович, ибо тебе тут наряд лежит в Академию Художеств. — В трубке шуршануло бумагой. — Адрес такой-то, что-то случилось в туалете второго этажа. Ты уж поторопись, сам знаешь, какие эти художники натуры тонкие. Если что — обращайся к Самсону Далилову.
— Да уж, знаю.
Петрович дошёл до рыгаловки, пропустил первый стаканчик. Его организм запел и воспрял, Петрович улыбнулся и неспешно попылил к мазилкам, как он часто называл художников. У двери Академии его встретил тощий высокий юнец с шёлковым расписным шарфом на тонкой шейке. Петрович передёрнулся изнутри:
— Товарищ Далилов?
— Да, — протянуло создание, надушенное, как показал нюх Петровича, «Шанелью № 5». Петрович в сердцах сплюнул в урну. — У наааас на втором этааажеее забилось оборудование для оправления естественных нужд.
— Да понял уже, — нелюбезно буркнул Петрович. — Показывайте.
Существо хмыкнуло и отвело Петровича в туалетную комнату, откуда просто дико воняло.
— Ерш твою в кочерыжку, — протянул Петрович. Хоть и был он человеком грубоватым, но материться не любил, поскольку считал, что это портит его карму. А карма — она же такая сволочь бессердечная, и плюнуть в ответ может. Раскрыв свой чемоданчик, он растерянно почесал в затылке, думая, что же ему может пригодиться.
— Нуууу я вас остааавлю, — проблеял мальчик и, поправив шарфик, ушёл в соседнюю с туалетом комнату, где уставился на мольберт, на котором стояла неоконченная картина, которую Самсон решил назвать «Тёмно-красный мак». Он любовался единственным цветком, который успел нарисовать за двенадцать часов, и негодовал из-за того, что его уединение нарушил приход сантехника.
Петрович же в это время ковырялся сантехническим тросиком в унитазе.
— Кочерыжкина мать в перекиси водорода, — бурчал он. — Интеллигентные. Возвышенные натуры, а срут, пардон, как лошади после уборочной на поле.
Сзади зашуршало — пришло надушенное существо. Вонять в туалете стало сильнее, и, прямо скажем, «Шанель» запах какашек не перебивала вообще.
— Ах, уважаемый, скоро ли вы закончите?
— Я только начал, — кинул в ответ Петрович.
— Ну как же так… — сокрушалось существо, томно поправляя шарфик и распространяя аромат духов. — И наверняка же высшего образования у вас нет, — размышляло оно, — а то бы не стояли вы тут и не ковырялись бы в экскрементах, как даже не знаю кто…
Петрович начал злиться и заворочал тросиком ещё сильнее. Унитаз издал скорбный вздох и, булькнув остатками биомассы, заурчал, вбирая в себя неаппетитную массу.
— И чем же вы заняты, милый юноша? — поинтересовался Петрович.
— Ах, ну я вам покажу, хотя вряд ли вы что-нибудь поймёте… — Парень засеменил в аудиторию и с гордостью показал свой мольберт.
Петровичу хватило одного взгляда:
— О, прэлестно, прэлестно, юноша… Самсон, если не забыл. Смотрю, вы увлекаетесь творчеством Моне?
— С чего вы взяли? — переполошился Самсон и принялся лихорадочно вглядываться в свою картину.
— А вот мазки, и вот. Очень узнаваемы, знаете ли, нами, людьми без высшего образования.
Любил Петрович перед сном почитать монографии великих художников, так как сам рисовать не умел. Больше всего ему нравился Клод Моне.
— Ничего тут похожего нет, и вообще — идите, вошкайтесь с ключами и дальше и не суйтесь в высшие материи.
— Ах так? Ах ты ж, анчуткин сын! — взвился Петрович.
Он ухватил юнца за голову и припечатал того к картине. Когда парень отлепился, то по его лбу плавно стекал тёмно-красный мак. А Петрович с чувством гордости за весь рабочий люд уходил в «Трёх дохлых кабанчиков», чтобы там напиться и, придя домой, снова рассматривать монографию о Моне…
Оттенок третий — кот цвета асфальта