Мария Мирошник – Дьявол в отражении: выпускницы Смольного института (страница 4)
Отодвинув пару флакончиков с розовой водой, я наконец нашла то, что искала. Несколько кусков мыла, завёрнутых в упаковочную бумагу и обёрнутых бечёвкой. В состав входили эфирные масла и морская соль. Мне чудом удалось купить их у одной институтской служанки. Совсем молоденькая крепостная должна была съездить в город и купить это мыло для одной ученицы средних классов, но по своей неопытности согласилась взять в качестве предоплаты только половину цены, а оставшуюся сумму добавить от себя. Предполагалось, что по возвращении из Петербурга служанка заберёт деньги и отдаст товар, получив сверху небольшое вознаграждение, но вместо этого ученица взяла лишь три пачки мыла, на которые изначально и хватало суммы. Барышня планировала подставить помощницу забавы ради, о чём гордо рассказала своим подружкам.
Я застала служанку в кладовой, где она долго ревела над этим самым мылом, так как не представляла, как вернуть потраченные деньги. Из её нервных всхлипов мне толком не удалось ничего разобрать, поэтому я просто сунула несколько монет ей в руки, предложив перепродать такую дорогую покупку. По её счастливым глазам было непонятно: хватило ли моих средств на покрытие всех трат или нет, но девушка тотчас перестала реветь, поблагодарила меня и убежала. А я осталась стоять с тремя брекетами подарочного мыла, которому за месяц так и не смогла найти применение – белье стирать ими жалко, а в общую баню брать страшно. Мало ли украдут.
И только сейчас, находясь в чужом доме, полном незнакомых людей, я наконец поняла, зачем всё это случилось в моей жизни. Мне не хотелось жить ближайшие месяцы в полном одиночестве или среди агрессивно настроенных крепостных. Я взяла пачку мыла, ощутив сильный аромат розы, и протянула её Васе.
– Держи, – глаза девчонки загорелись, но руки она не протянула. – Не стесняйся. Это подарок.
– Это очень… очень дорого, – с запинками произнесла она, но взгляд не отвела.
– Бери, – настойчивее повторила я. – Право, не придавай этому большое значение. Небольшой знак внимания ещё никому не навредил.
Несколько секунд крепостная обдумывала что-то в своей голове, а затем резко подалась вперёд и с рвением ребёнка, никогда не знавшим игрушек, выхватила мыло у меня из рук и глубоко вдохнула аромат.
– Спасибо-спасибо-спасибо! – чуть ли не завизжала Вася, но вовремя спохватилась и зажала себе рот свободной рукой. – Спасибо…
– Пользуйся на здоровье, – с улыбкой отмахнулась я и подошла к туалетному столику. – Можешь идти. Я очень устала с дороги, так что воду из ванной можно будет вычерпать утром.
– Благодарю, сударыня, – в очередной раз поклонилась Вася и спиной попятилась к двери. – Добрых снов!
– Спокойной ночи.
Тихо щёлкнула дверь. В комнате повисла тишина. Немного подумав, я приоткрыла окно, подкинула несколько поленьев в огонь и села на пуфик перед туалетным столиком. С наслаждением вытащила из причёски десяток шпилек и распустила русую копну. Длинные пряди тяжёлыми змеями заструились по плечам, образуя крупные кудри. Стянула с ног чулки и направилась в ванную комнату.
В маленьком помещении горели всего две свечи. Их отблески очерчивали силуэты немногочисленной мебели, включая чашу ванной, небольшую табуретку, складной столик и пару узких высоких шкафчиков у стен.
Тяжёлыми от усталости руками я стянула с себя последний предмет гардероба и залезла в ванну. Волосы вывесила за латунный край так, чтобы они не намокли. Горячая вода приятно обжигала замёрзшую кожу, пока я медленно погружалась всё глубже и глубже. Наконец тепло объяло озябшие плечи. Откинувшись на спинку, я полностью расслабилась.
На столике неподалёку стояли несколько флакончиков с ароматической солью. Дотянувшись до них, я послушала ароматы и, выбрав тот, что отдавал лавандой, щедро добавила в воду.
Треск горящих поленьев доносился из соседней комнаты. Привыкшая к вечному шуму общих спален, я всё ещё не могла смириться с такой пугающей, почти осязаемой тишиной. Но, немного успокоившись, поняла: что-то внутри меня радовалось выпавшей возможности остаться наедине со своими мыслями.
В тусклом свете на руке блеснул браслет. Семь рядов из неоднородного речного жемчуга с рядом из серебряных бусин, проходящих через все ярусы. Я так привыкла к нему, что забыла снять перед купанием. Украшение было дешёвым, но главное – оно скрывало от любопытных взоров большую часть левого запястья. На то было две причины: шишка размером с перепелиное яйцо и уродливый шрам, тянущийся от основания большого пальца и до середины предплечья. Оба увечья я получила в тринадцать лет на уроке верховой езды в Смольном, когда упала со взбесившегося коня. Результатом стал перелом запястья, неаккуратно сделанная в медицинском крыле операция и там же наложенные швы.
Кости срослись неправильно. На месте, куда пришёлся удар, образовалась шишка, а кисть долгое время не двигалась полноценно. На протяжении полутора лет я усиленно занималась музыкой, чтобы вернуть окаменевшим пальцам подвижность. Учиться пришлось с самого начала: травма свела на нет всю мышечную память в левой конечности. Но, несмотря на все мои усилия, наверстать удалось далеко не всё: игра на фортепьяно до сих пор давалась мне с трудом. Менуэты в моём исполнении звучали, откровенно говоря, скверно. Пострадавшая конечность сильно отставала от здоровой, да и ощущалась она словно замороженная. Тогда на помощь снова пришла живопись. В ней мой недуг никак не проявлялся, чему я была несказанно рада.
Браслет я купила, когда устала прятать свою особенность за кружевными манжетами. Много денег не было, поэтому выбор пал на одно из самых дешёвых и массивных украшений. Несмотря на соблюдение строгой формы в институте, некоторые учителя позволяли мне носить жемчуг на уроках. Но были и те, кто строго наказывал за это, поэтому на их лекции я ходила с неприкрытыми запястьями, из-за чего ощущала себя беззащитной.
Вскоре вода остыла. На одной из мраморных полок я нашла стопку чистых простынь. Выбрав самую большую, завернулась в лёгкую ткань и вернулась в спальню. В багаже нашла пачку бумаги для писем и несколько конвертов. Взяла пару листов, выбрала наименее помятый конверт и достала письменный набор. Водрузила все сокровища на туалетный столик. Настало время отправить весточку по-настоящему близкому человеку.
Анастасия Петровна Мироновская была одной из немногих моих близких подруг и единственным лучом света во мраке коридоров Смольного.
Слова лились из глубины души и «вытекали» на бумагу аккуратными буквами. Я писала о том, как доехала, как соскучилась по ней и нашим задушевным разговорам, как мне не хватает её общества. Боясь придать письму чересчур унылый настрой, добавила, что, несмотря ни на что, стараюсь не отчаиваться.
Взяла второй лист и написала несколько абзацев для отца. Рассказала о том, что тётушка меня хорошо приняла, затем напомнила о его обещании как можно скорее забрать меня домой. Поинтересовалась здоровьем и пожелала скорейшего выздоровления.
Закончив и упаковав письма, отложила их на комод, чтобы утром передать Васе. Вытащила из багажа ночную сорочку и накинула её на себя, перед этим ещё раз протерев тело от капель воды. Лёгкие кружева почти не спасали от ночного сквозняка. Быстро юркнув под одеяло, я несколько раз по-кошачьи потянулась и завернулась в плотный кокон из пледа. Высокий балдахин частично скрывал меня от мира, хотя и пугал своим иссиня-чёрным цветом. Несмотря на неудачное сватовство, тётушка всё-таки позаботилась обо мне.
По крайней мере прямо сейчас всё, что мне было нужно, – мягкая постель и уединение.
А с остальным можно было разобраться и позже.
***
Дикий крик разрезал звенящую тишину дома. Подпрыгнув, я рывком села в кровати и уставилась в угол, в котором, как подсказывала память, должна была находиться дверь. В комнате было не видно ни зги, а в воздухе уже не чувствовался запах дыма – верные признаки того, что свечи и дрова в камине догорели задолго до моего пробуждения.
Несколько минут я не сводила взгляда с дверной ручки. В доме стояла оглушающая тишина, ни единого шороха, кроме собственного бешеного сердцебиения в ушах.
– Показалось, – нервно подытожила я, но позу не сменила.
Разыгравшееся воображение заставило осмотреться в поисках защиты. На прикроватной тумбочке нашёлся витиеватый канделябр, который и был выбран в качестве оружия. Одеяло сбилось в ногах. Кровь пульсировала во всём теле.
Ничего не происходило. Собрав частички самообладания, я заставила себя ослабить хватку на подсвечнике и только теперь заметила, что металлические детали слишком сильно впивались в ладони. Казалось, остались небольшие ранки, но в кромешной тьме об этом было сложно судить.
Стояла тишина. Убедив себя, что крик был не более чем плодом собственного воображения, находившегося на границе сна и ужасных воспоминаний, я немного расслабилась.
Стоило мне моргнуть, как на обратной стороне век, словно маслом на холсте, нарисовалась картина – плачущая барышня в истерике прячет раны на предплечьях, натягивая короткие рукава ночнушки до самых локтей. Она сидит на жёсткой кровати без простыни. Несколько институток пытаются расцепить её руки, которыми она в ужасе прикрывается и никого не слышит.