Мария Мирошник – Дьявол в отражении: выпускницы Смольного института (страница 11)

– В жизни не поверю, что… граф со своей любимой женой могли променять Париж на Петербург, – мадам говорила медленно, старательно подбирая вежливые слова. – Только если у этой семейки опять что-то не случилось.

Каждая фраза Александры Егоровны так и сочилась ядом. Мещерский понял намёк и не стал развивать разговор в этом русле, а вот я оказалась смелее.

– Мадам, – аккуратно начала я, не желая навлечь на себя тётушкин гнев. Рассказывать про сплетни в яблочном саду не хотелось. – Кто такие Бакиевы? Мне показалась эта фамилия знакомой.

Расспрашивать тётушку прямо о взрослых мужчинах было слишком рискованно. А рассказывать про письмо, полученное несколько месяцев назад, мне не хотелось. Ещё я желала оставить в тайне тот факт, что лишь благодаря мыслям о друзьях детства мне удалось пережить двенадцать лет в разлуке с семьёй.

Женщина резко обернулась на меня. В её глазах горели неприкрытые злость и растерянность. Она долго вглядывалась в моё лицо, пытаясь найти в нём ответы на одной ей известные вопросы. Сделав глубокий вдох, я стойко выдержала тяжёлый взгляд.

– Ты действительно их знаешь, – наконец произнесла она. – Василий Анатольевич и Варвара Геннадьевна – графская чета, которая часто бывала в этом доме. А ты играла с их близнецами-сыновьями. С Евгением и Олегом.

Глава №11. Старые друзья и новая родственница

Приняв твёрдое решение во что бы то ни стало добиться встречи с Бакиевыми-младшими, я наконец отставила от себя полупустую чашку и подняла взгляд на тётушку. Она смотрела на меня холодно, испытующе, так, словно хотела пролезть в мою голову и самостоятельно вложить туда «праведные мысли». Представив эту картину, я едва не усмехнулась, но, к счастью, вовремя спохватилась. Подобное проявление неуважения мне с рук не сойдёт. Тем более перед просьбой.

– Мадам, как Вы знаете, у меня не так уж и много близких друзей, – мягко начала я, боясь действовать в открытую, – поэтому я настоятельно хотела бы Вас попросить позвать семью Бакиевых к нам на обед. Прошло уже столько времени с нашей последней встречи. Уверена, у них произошло много нового.

При последней фразе лицо Александры Егоровны дрогнуло. На мгновение мне показалось, что она испытывает к этим людям нечто сродни отвращению, но старается этого не показывать. Настроение Мещерского тоже поменялось: он смотрел в своё блюдо и старался никоим образом не привлекать к себе лишнего внимания. Даже его грудная клетка стала меньше подниматься при дыхании.

Тётушка молчала. Она медленно достала из серебряного кольца красиво сложенную салфетку и краешком ткани промокнула губы. Выражение её лица оставалось беспристрастным.

– Боюсь, это будет невежливо, – наконец ответила мадам и отложила многострадальную салфетку. На меня она по-прежнему не смотрела. – Насколько нам известно, Василий Анатольевич и Варвара Геннадьевна находятся в городе и пока не собираются в имение. А звать на обед только их сыновей будет неправильно.

Я хотела было возразить, но женщина прервала меня взмахом руки.

– В конце концов, Евгений Васильевич и Олег Васильевич – уже взрослые мужчины, и их нахождение в этом доме, без сопровождения родителей, может неправильно поняться в обществе.

Тётушка жестом подозвала мелькнувшую в дверях служанку и указала на пустые тарелки. Девушка кивнула и принялась собирать посуду.

«Глупости», – я безумно хотела сказать это прямо в лицо родственнице, но правила приличия не позволяли. Эжен и Олег могли посетить наш дом, не вызывая при этом лишних слухов. Главное, чтобы у меня было сопровождение, а если им станет моя собственная тётка, то беспокоиться за честь нашего рода не будет необходимости.

Глубоко вздохнув и улыбнувшись, я решила предпринять ещё одну попытку:

– Мадам, но ведь Эжен и Олег мои давние друзья…

– Граф Евгений Васильевич и граф Олег Васильевич, – исправила меня хозяйка дома и громко хлопнула ладонью по столу.

Резко стало тихо. Испугавшись, я не заметила, как задержала дыхание, а опомнилась только тогда, когда лёгкие под корсетом стало пощипывать от углекислого газа. Служанка замерла около стола, прижав к себе единственную тарелку, которую успела взять. Казалось, что только Андрей Кириллович был готов к этому: он единственный даже не вздрогнул.

Я боялась шелохнуться. Повышенный голос мадам вызвал слишком много воспоминаний, от которых мне пока не удалось избавиться: женские крики, звуки ударов, плач. Всё это таилось так глубоко в душе, что я всерьёз задумалась: а не стало ли это частью меня?

Но философствовать было некогда. Служанка опомнилась и принялась вновь собирать посуду. Звяканье фарфоровых тарелок разрезало тишину комнаты, но мне всё никак не удавалось вернуться в реальность.

Зажмурившись, я попробовала сосчитать до десяти, но под веками, словно назло, начали всплывать картинки: заброшенная комната около общих спален, ровный строй девушек, проходящий мимо. Классная дама выдёргивает провинившуюся ученицу из общего строя и утягивает в тёмную залу. Мы слышим крики одноклассницы, но зажмурившись, продолжаем идти вперёд. Все уже усвоили этот урок: здесь помочь ты никому не сможешь, а если попытаешься – разделишь наказание.

По щеке прокатилась одна-единственная слеза. Казалось, что голос той девушки до сих пор звенел в ушах.

Подобных воспоминаний было много. Каждое из них, словно дремлющая змея, свернулось где-то глубоко в душе и поджидало удобного момента, чтобы атаковать. Я старалась держать их под контролем, но это не всегда было возможно.

– Сегодня на торговой площади работает рынок, – неожиданно сказал граф Мещерский. – Поговаривают, что туда приедут искусные кружевницы и уличные артисты. Возможно, Анна Павловна захочет это увидеть.

Цепляясь за звук чужого голоса, я вернулась в реальность. Слеза оставила на щеке солёный след, который тотчас защипал кожу.

Подняв глаза, я оценила обстановку: мадам зло помешивала чай с непроницаемым выражением лица, а граф украдкой следил за моими действиями. Закусив губу, я расправила плечи и благодарно кивнула мужчине. Неизвестно, почему он решил мне помочь, но понятно было только одно – разговор было необходимо срочно уводить в сторону.

– С преогромной радостью, – выдавила я с улыбкой.

– Бестолковые забавы для бестолковых девиц, – сквозь зубы процедила тётушка и повернулась к Мещерскому. – Андрей Кириллович, раз Вам так нравится эта идея, будьте добры сопроводить мою племянницу в город. Марфа! Поди и позови Софью Ильиничну, пущай с ними едет! И скажи, чтобы она взяла кошель у меня в спальне!

Девушка, убирающая на столе, подняла голову и кивнула. Быстрым шагом крестьянка вышла из столовой, но я всё равно успела отметить её внешность. Округлившееся загорелое лицо, русые волосы под платком, зелёные глаза – это опять была та же девушка из кабинета дяди!

Софья Ильинична – сестра моего покойного дядюшки – Ярослава Ильича – хозяина этого дома. Это была милая женщина, чуть старше тётушки, в изношенном платье и белом заштопанном чепце. Из-под дырявых оборочек её головного убора выглядывали седые кудряшки и добрые голубые глаза с едва заметным лукавым огоньком.

Бабе Ильиничне (как она сама просила себя называть, ведь слово «бабушка» её обижало) не удалось выйти замуж. Долгие годы женщина жила в городе, до последнего лелея надежду найти мужа.

Чуда не произошло, поэтому уже в преклонном возрасте её содержание взял на себя родной брат, перевезя сестру в отчий дом. Случилось всё это через несколько лет после моего переезда в Смольный, поэтому мы ни разу не встречались. Вот только тётушка ещё одной носительнице фамилии «Румянцева» в доме не обрадовалась. Как много позже мне объяснила Василиса со слов своей матери, Александра Егоровна приложила много усилий, чтобы золовка содержалась на самом скудном пайке. Софья Ильинична даже не располагала собственными деньгами и не допускалась к общему столу во время трапезы. Крайне редко она получала гроши в подарок на крупные церковные праздники и сразу же тратила их на тёплые чулки для больных ног и мясные обрези для своей полудворовой кошки, которую подкармливала за домом и ласково называла её «Евдоша» (сокращённо «Евдокия»)

Через час от имения Румянцевых отъехало элегантное ландо3, запряжённое парой лошадей под руководством Архипа. Поднятая крыша кареты не спасала от пробирающего на ходу ветра, но я улыбалась – впервые за много лет у меня была возможность созерцать уход весны.

Граф Мещерский моего оптимизма не разделял. Мужчина расположился на сиденье напротив меня, в то время как баба Ильинична – рядом, и на протяжении всей дороги он не сводил с меня непонимающего взгляда.

– Спасибо, что предложили съездить в город, – поблагодарила я графа, чтобы прервать возникшее между нами молчание.

– Я и сам был не против ненадолго покинуть общество Александры Егоровны, – ответил Андрей Кириллович и достал из кармана перчатки.

Пока граф натягивал их, я успела заметить, как покраснели его руки от холода. Рядом со мной раздался приглушённый вздох. Обернувшись к Софье Ильиничне, я поняла, что компаньонка крепко уснула на свежем воздухе, и ни тряска, ни промозглый холод не могли её разбудить. Маленькая старушка была практически во весь рост укутана в большой шерстяной платок, который больше напоминал плед. Но даже так её ладони остались незакрытыми.