Мария Марцева – Приключения Таисии Цветковой. Кот, икра и счёт в швейцарском банке (страница 6)

Я невольно улыбнулась. Старик и правда наблюдал за всем со стороны. Значит, он действительно был там, на фабрике. Значит, легенда о сторо́же, который сторожит руины, была не выдумкой краеведов.

— Хорошо, — решилась я. — Где встретимся?

— Тут недалеко есть кафешка при заправке, «У дороги» называется. Через десять минут езды по трассе обратно к городу. Я туда дойду пешком, я тут все тропки знаю. Приходите. Только... — голос его понизился, — приходите одна. И котяру своего захватите. Аркадий завещал доверять только тому, у кого этот кот на руках. Хитрый был, всё предусмотрел.

Связь оборвалась. Я задумчиво посмотрела на Персика. Кот сидел смирно и глядел на меня умными глазами, будто всё понимал.

— Ну что, рыжий, едем к таинственному Фёдору? Чует моё сердце, без него нам тайник не отыскать.

Кафе «У дороги» оказалось унылой стекляшкой при бензоколонке — пластиковые столики, запах подгоревшего кофе и пирожков, скучающая продавщица за стойкой. В дальнем углу, у заляпанного окна, сидел сухонький старичок в брезентовой куртке и потёртой кепке. Перед ним стоял стакан чая в подстаканнике — такие я видела только в поездах. Завидев меня с переноской, он привстал и махнул рукой.

— Сюда, сюда, Таисия Петровна!

Я подошла, опустилась на скрипучий стул напротив. Фёдор оказался дедком лет восьмидесяти, с морщинистым обветренным лицом, выцветшими голубыми глазами и пышными седыми усами, пожелтевшими от табака. Руки его, узловатые и тёмные, мелко подрагивали, но взгляд был ясный и цепкий.

— Дай-ка погляжу на кота, — попросил он первым делом.

Я расстегнула переноску, и Персик, против обыкновения, не стал упираться, а сам высунул морду и обнюхал протянутую стариковскую ладонь. А потом — я глазам своим не поверила — потёрся об неё щекой и тихонько мурлыкнул.

Глаза Фёдора увлажнились.

— Признал, — прошептал он растроганно. — Признал, шельмец. Это ж Аркашин кот. Ну, то есть котова прабабка у Аркаши жила, на фабрике ещё, мышей ловила. Рыжая была, точь-в-точь. Видать, порода. Аркадий, когда сюда приезжал — а он приезжал, тайком, по ночам, навестить старое место, — всегда о коте своём новом рассказывал. Говорил: «Завёл рыжего, Федя, как в молодости. Душу греет». Так что не сомневайтесь, девонька. Раз кот вас выбрал — значит, вы та самая.

Я заказала себе чай и пирожок, выпустила Персика — кот чинно уселся на соседний стул, как полноправный участник переговоров, — и приготовилась слушать.

— Расскажите мне всё, Фёдор. Кто вы Аркадию Михайловичу? И что вы знаете про фабрику, про Гольцова?

Старик отхлебнул чаю, пожевал губами и начал свой рассказ — неторопливо, обстоятельно, как умеют рассказывать только старики, для которых время уже не имеет прежней цены.

— Я на той фабрике сорок лет оттрубил, голубушка. Слесарем начинал, потом в котельной кочегарил, а под конец, как здоровье сдало, в сторожа определили. Всю жизнь там. И Аркашу знал с молодых лет. Хороший был человек, честный. Душа болела у него за фабрику. А как Гольцов директором стал — тут всё и покатилось под откос.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Гольцов этот — гадюка подколодная. С виду — гладкий, обходительный, речи красивые говорил, про светлое будущее, про рынок. А сам тишком фабрику растаскивал. Деньги выводил через свои конторы поганые. Аркаша как главбух всё видел, всё понимал. Он мне по ночам, бывало, душу изливал — мы с ним чаёк гоняли в моей сторожке. «Федя, — говорит, — он же завод убивает. Людей по миру пускает. А я бумаги подписываю, руки мараю». Мучился страшно.

— Почему же он не пошёл в милицию? — спросила я. — Не рассказал всё?

— А он пошёл! — Фёдор стукнул кулаком по столу так, что подстаканник звякнул. — Пошёл, голубушка, да только Гольцов хитрее оказался. У него везде свои люди были — и в милиции, и в прокуратуре, и повыше. Аркашу самого чуть под суд не подвели — мол, это ты, главбух, воровал, твоя подпись на бумагах. Понимаешь? Перевернули всё с ног на голову. И тогда Аркаша понял: сила солому ломит. Против Гольцова в лоб не попрёшь. Нужны доказательства железные, такие, чтоб никакой покровитель не отмазал. И он стал тихонько собирать. Копии документов, квитанции, накладные — всё, что через него проходило. Прятал.

— В котельной? За котлом, в секции «Г»? — не удержалась я.

Фёдор хитро прищурился и погрозил мне пальцем.

— А вот и нет, голубушка. Это он нарочно такую записочку оставил — на приманку. Знал, что рано или поздно Гольцов до бумаг доберётся, людей пошлёт. Вот пусть и роются в пустой нише, время теряют. Аркаша был не дурак. Он настоящий тайник в другом месте устроил. В таком, куда чужой ни в жизнь не сунется.

Сердце моё забилось чаще. Вот оно! Моя догадка подтверждалась — пометка была ложной. А настоящий клад где-то ещё.

— И где же? — выдохнула я.

Старик понизил голос и наклонился ближе. От него пахло табаком, чаем и старостью.

— В подвале под старым корпусом. Под прядильным цехом. Там был ход — заваленный, заброшенный ещё с войны. Бомбоубежище старое. Аркаша про него от меня узнал, я ж его молодым по всем закоулкам водил. Вот туда он главное и спрятал. И не просто бумаги, девонька. Бумаги — это полдела. Там кое-что поценнее. То, что Гольцов больше всего на свете вернуть хочет.

— Что? — я подалась вперёд.

Но Фёдор вдруг замолчал, насторожился и зыркнул в окно. К заправке подкатила машина — обычная серая легковушка, из неё вышел мужчина в кепке, направился к колонке. Старик чуть расслабился, но рассказ продолжил тише.

— Облигации, — выдохнул он почти беззвучно. — Государственные займовые облигации, старого образца. Гольцов через свои махинации скупил их целую гору — на ворованные фабричные деньги. Хотел потом обналичить, состояние сколотить. А Аркаша их перехватил. Выкрал, можно сказать, у вора краденое. И спрятал. Это ж и улика — доказывает, куда фабричные деньги ушли. И ценность — по нынешним временам, говорят, эти бумаги бешеных денег стоят, коллекционеры за ними охотятся. Вот за чем Гольцов гоняется тридцать лет. И за уликами, чтоб в тюрьму не сесть, и за облигациями, чтоб богатство вернуть.

Я откинулась на спинку стула, переваривая услышанное. Картина наконец складывалась целиком, как сложный баланс, где наконец сошлись дебет с кредитом. Аркадий Михайлович — не сообщник, а герой. Тихий, незаметный бухгалтер, который в одиночку решился пойти против системы. Он не сумел посадить Гольцова — не хватило сил, времени, защиты. Но он лишил вора добычи и сохранил доказательства, передав эстафету мне.

— Фёдор, — медленно произнесла я, — а почему Аркадий Михайлович сам не достал эти бумаги? За столько лет? И почему не передал их мне напрямую, а оставил эту записку-приманку и ваш телефон?

Старик горько усмехнулся.

— А боялся, голубушка. Боялся, что за ним следят. Гольцов с него глаз не спускал все эти годы, чуял, что Аркаша где-то улики держит. Стоило старику к фабрике подойти — и всё, тайник раскрыт. Вот он и затаился, жил тихо, антиквариатом торговал, виду не подавал. А под конец, когда совсем плохо стало с сердцем, решил: пора. Передать дело надёжному человеку. Тебе. И всё хитро устроил: документы — отдельно, приманку — отдельно, а меня, старого дурака, оставил проводником к настоящему кладу. Чтоб ни один человек целиком всей картины не знал. Кроме него самого.

— Гениально, — прошептала я. — Бухгалтерский ум. Распределить риски.

— Во-во, — закивал Фёдор. — Он так и говорил. «Диверсификация», мудрёное слово. Не клади, мол, все яйца в одну корзину.

Персик на соседнем стуле вдруг встрепенулся, спрыгнул на пол и подошёл к двери кафе. Шерсть на загривке встала дыбом, он глухо заворчал, глядя на улицу. Я насторожилась и проследила за его взглядом.

Серая легковушка по-прежнему стояла у заправки. Но мужчина в кепке давно заправился — а машина не уезжала. И сидел он теперь за рулём, делая вид, что копается в телефоне, а сам нет-нет да и поглядывал в нашу сторону, на окно кафе.

— Фёдор, — тихо сказала я. — Кажется, за нами следят. Серая машина у колонки. Стоит давно, не уезжает.

Старик глянул, и лицо его посерело.

— Эх, выследили-таки. Видать, от самой фабрики за вами хвост шёл, а вы и не заметили. Или меня пасли. Гольцов после сегодняшнего на ушах стоит — вы ж ему всю охоту испортили. — Он засуетился, торопливо допивая чай. — Слушай меня, девонька, внимательно. Времени мало. Тайник в подвале прядильного цеха. Вход — через бывшую душевую, там в полу люк, плитой прикрыт. Плита тяжёлая, но, если поддеть ломом... Бумаги и облигации — в железном ящике, в дальнем углу бомбоубежища, за старым стеллажом. Запомнила?

— Запомнила, — кивнула я, чувствуя, как от волнения и страха пересыхает во рту. — Душевая, люк под плитой, дальний угол, железный ящик за стеллажом.

— Умница. — Фёдор накрыл мою руку своей сухой ладонью. — Только сегодня туда не суйся, выследят. Переждать надо, отсидеться. А лучше — сразу в полицию беги, да не в нашу районную, там Гольцов всех купил, а повыше, в город, в управление. С документами, что у тебя есть. И про подвал расскажи, пусть с обыском едут.

— А вы? — забеспокоилась я. — Вам же тоже опасно. Гольцов поймёт, что вы мне всё рассказали.

Старик махнул рукой и усмехнулся в усы.

— За меня не боись, голубушка. Я своё пожил. Да и хитрый я, как Аркаша. Меня в этих развалинах сам чёрт не сыщет — все ходы-выходы знаю. А вот ты береги себя. И кота береги. — Он потрепал Персика по рыжей голове. — Знатный зверь. Аркаша бы порадовался.