Мария Марцева – Приключения Таисии Цветковой. Кот, икра и счёт в швейцарском банке (страница 8)

Логика подсказывала: бытовые помещения обычно располагались с краю цеха, ближе к выходу или к торцу здания. Я двинулась вдоль стены, светя по сторонам, читая полустёртые таблички на дверях. «Кладовая». «Мастерская». «Раздевалка». И, наконец, на одной из дверей — выцветшая табличка с облупившейся краской: «Душевая».

Сердце заколотилось. Я толкнула дверь — она нехотя отворилась. Внутри, в свете фонаря, открылось унылое помещение, выложенное растрескавшейся кафельной плиткой, когда-то белой, а теперь серо-жёлтой от грязи и плесени. Ржавые лейки душа торчали из стен, как высохшие стебли. Пол был покрыт всё той же плиткой — местами выщербленной, местами вздыбившейся.

— Люк под плитой, — пробормотала я, водя лучом по полу. — Где же ты?

Я опустилась на колени и принялась простукивать пол рукояткой монтировки, прислушиваясь к звуку. Большая часть пола отзывалась глухо — под ним был грунт. Но в дальнем углу, у стены, плитка вдруг отозвалась гулкой пустотой. Я замерла. Под этим участком была полость.

Приглядевшись, я различила в полу очертания — большая бетонная плита, примерно метр на метр, чуть отличавшаяся по цвету от окружающей кладки. Её края были замазаны цементом, но кое-где раствор раскрошился. Это был он. Люк.

— Перси, нашли! — выдохнула я, и кот возбуждённо мяукнул, заглядывая через моё плечо.

Я вставила монтировку в щель у края плиты и налегла всем весом. Плита не шелохнулась — тяжеленая, да ещё схваченная цементом. Я выругалась сквозь зубы, перехватила монтировку поудобнее и попробовала снова, упираясь ногами в стену. Пот заливал глаза, руки дрожали от напряжения, но плита поддавалась с трудом — миллиметр за миллиметром.

— Ну давай же, проклятая, — кряхтела я, налегая изо всех сил. — Тридцать лет тебя никто не трогал, а тут пришла бухгалтерша и хочет открыть. Не упрямься!

Наконец цемент с треском раскрошился, и край плиты приподнялся. Я подсунула под него обломок кирпича, чтобы зафиксировать, перехватилась и нажала снова. Плита со скрежетом сдвинулась, открывая чёрный квадратный провал, дохнувший на меня холодом, сыростью и затхлостью подземелья.

Я посветила вниз. Луч выхватил ржавую металлическую лестницу, уходящую в темноту, и бетонный пол метрах в трёх внизу. Бомбоубежище. То самое, о котором говорил Фёдор. Вход в подземный тайник Аркадия Михайловича.

— Вот оно, Перси, — прошептала я с трепетом. — Тридцать лет тайны. Прямо под нами.

И в этот самый момент за моей спиной, в глубине цеха, раздался звук, от которого кровь застыла в жилах. Шаги. Тяжёлые мужские шаги, хрустящие битым стеклом. И голос — насмешливый, холодный, до боли знакомый по телефонному разговору:

— Какая трудолюбивая девочка. Сама нашла то, что мои олухи искали целый день. Спасибо, Таисия Петровна. Вы сэкономили мне массу времени.

Я резко обернулась, направив фонарик на голос. В дверях душевой стоял мужчина. Высокий, грузный, в дорогом пальто, совершенно неуместном среди этих руин. Лицо — то самое, что я видела на старой фотографии в библиотеке, только постаревшее на тридцать лет: тяжёлый волевой подбородок, холодные водянистые глаза, седые виски. Гольцов. Виктор Степанович собственной персоной. А за его спиной маячили две знакомые фигуры — бритый и плотный, те самые бандиты из котельной.

— Не ожидали? — Гольцов шагнул внутрь, и его люди последовали за ним, отрезая мне путь к отступлению. — А зря. Вы думали, мои ребята ушли? Они просто отъехали и стали ждать. Я был уверен, что вы вернётесь, как только всё стихнет. Жадность и любопытство — страшная сила, особенно в сочетании с глупой принципиальностью. Вы оказались предсказуемы, голубушка.

Персик на моих руках зашипел, выгнув спину, и шерсть его встала дыбом. Но Гольцов лишь презрительно усмехнулся, глядя на кота.

— А, тот самый знаменитый кот. Что, опять кинешься царапаться? Не выйдет. — Он кивнул бритому, и тот достал из-за пояса пистолет, направив его на нас. — Видишь, кот, теперь у нас другие аргументы.

Я прижала Персика к груди, лихорадочно соображая. Позади — открытый люк и трёхметровая яма. Впереди — Гольцов с двумя вооружёнными головорезами. Ловушка захлопнулась. И, что хуже всего, я сама привела их к тайнику — сделала за них всю работу.

— Ну что ж, — Гольцов потёр руки и шагнул к люку, заглядывая в чёрный провал с алчным блеском в глазах. — Тридцать лет я ждал этой минуты. Тридцать лет этот трус Соколов прятал от меня моё добро. И вот наконец справедливость восторжествует. Спускайтесь, Таисия Петровна. Вы первая. Полезайте вниз и подавайте мне ящик. А вздумаете финтить — пеняйте на себя. И на вашего блохастого помощника тоже.

Глава 7. Подвал с секретом

Дуло пистолета смотрело мне в грудь чёрным немигающим глазом. Бежать было некуда. Позади — провал в подземелье, впереди — трое мужчин, один из которых вооружён. Я лихорадочно перебирала варианты, как перебирала бы статьи в годовом отчёте, ища лазейку в безнадёжно сошедшемся не в мою пользу балансе.

— Чего застыли? — рявкнул Гольцов. — Лезьте вниз. Кота можете оставить наверху, мне он без надобности. А ещё лучше — пусть Сёма его придержит, чтоб не путался под ногами.

Бритый Сёма шагнул ко мне, протягивая лапищу к Персику. И вот тут я совершила то, чего от меня никто не ожидал — и я сама в первую очередь. Вместо того чтобы покорно отдать кота, я с размаху швырнула ему прямо в лицо бандиту своего рыжего бойца.

— Перси, фас!

Восемь килограммов шипящей, царапающейся ярости обрушились на бритую физиономию. Сёма заорал благим матом, выронил пистолет — тот со стуком отлетел в темноту — и вслепую замахал руками, пытаясь содрать с себя осатаневшего зверя. Персик вцепился ему в лицо всеми четырьмя лапами, орудуя когтями, как заправский мясник.

Воспользовавшись секундным замешательством, я сделала единственное, что могла. Метнулась не от люка, а к нему — и нырнула в чёрный провал, цепляясь за ржавую лестницу. Лучше сломать ногу в подземелье, чем стоять под прицелом.

— Стой! Куда?! — взревел Гольцов. — Держи её!

Я съехала по лестнице, обдирая ладони, и спрыгнула на бетонный пол бомбоубежища. Фонарик чудом удержала в руке. Луч заметался по низкому сводчатому помещению — голые стены, ржавые трубы под потолком, какие-то полусгнившие деревянные стеллажи вдоль стен. Дальний угол. Железный ящик за стеллажом. Слова Фёдора стучали в висках.

Наверху творилось светопреставление. Сёма выл, плотный матерился, Гольцов отдавал команды. Персик, сделав своё дело, по моим расчётам, должен был уже спасаться бегством — кот не дурак, чтобы геройствовать до конца. Дай-то бог.

Я бросилась в дальний угол, светя перед собой. Стеллаж — вот он, покосившийся, затянутый паутиной. Я обогнула его, посветила за него — и сердце ёкнуло. Там, в нише стены, прикрытый куском брезента, стоял он. Железный ящик. Армейский, защитного цвета, с навесным замком и ручками по бокам. Покрытый ржавчиной, но целый.

— Нашла, Аркадий Михайлович, — выдохнула я. — Нашла.

Но радоваться было рано. По лестнице уже грохотали ботинки — кто-то спускался следом. Я обернулась. В круге света фонаря показались ноги, потом грузное тело Гольцова. Он спускался сам, тяжело дыша, держа в руке тот самый, оброненный Сёмой, пистолет.

— Никуда ты не денешься, девка, — прохрипел он, спрыгивая на пол. — Это подвал. Один выход. И он за моей спиной.

Он был прав. Я оказалась в ловушке — в каменном мешке, наедине с вооружённым преступником. Бухгалтерская логика подсказывала: силой не возьмёшь. Значит, нужно брать тем, что у меня есть, — головой и словами. Тянуть время. Заговаривать зубы. Авось что-нибудь да подвернётся.

— Зачем вам это, Виктор Степанович? — спросила я как можно спокойнее, прижимаясь спиной к стеллажу и пряча ящик за собой. — Вы и так богаты. У вас власть, связи. Зачем гоняться за бумагами тридцатилетней давности? Из-за денег? Облигации того не стоят, чтобы из-за них убивать.

Гольцов хохотнул, и смех его гулко отдался под сводами.

— А ты и правда умница. Знаешь про облигации. Федька-сторож разболтал, больше некому. Ну ничего, с ним я ещё разберусь. — Он поднял пистолет, целясь мне в голову. — Дело не в деньгах, дура. Точнее, не только в них. В этом ящике — моя голова. Понимаешь? Доказательства. Соколов, паскуда, всё задокументировал. Каждую копейку, каждую подпись. Если эти бумаги всплывут — мне конец. Я не для того тридцать лет лез наверх, строил репутацию, чтобы какая-то бухгалтерша с котом меня уронила. Отойди от ящика.

Я не двинулась с места. Мозг работал лихорадочно, просчитывая варианты, как столбцы в смете.

— А если я скажу, что бумаги уже не только здесь? — выпалила я. — Что я сфотографировала ключевые документы и отправила их в облако? И знакомому журналисту? И в управление полиции? Вы убьёте меня — а файлы всё равно всплывут. Только тогда добавится ещё и моё убийство.

Это был блеф чистой воды — ничего я никуда не отправляла, не успела. Но Гольцов на секунду заколебался. Дуло пистолета дрогнуло.

— Врёшь, — процедил он, но уже не так уверенно.

— Проверьте, — пожала я плечами, изо всех сил стараясь, чтобы голос не выдал колотящегося сердца. — Вы же деловой человек. Умеете считать риски. Один мёртвый бухгалтер — это статья. А мёртвый бухгалтер плюс опубликованные документы — это пожизненное. Стоит ли игра свеч?