Мария Марцева – Приключения Таисии Цветковой. Кот, икра и счёт в швейцарском банке (страница 7)

Серая машина за окном вдруг ожила — фары моргнули, мотор заурчал. Мужчина в кепке отложил телефон и пристально смотрел на дверь кафе. Он явно ждал, когда мы выйдем.

— Так, — Фёдор поднялся, кряхтя. — Уходи через чёрный ход, через кухню. Я договорюсь с буфетчицей, она баба своя. А я выйду через парадное, отвлеку их на себя — пусть за стариком гоняются. Ты тем временем к машине — и газу. Поняла?

— Фёдор, я не могу вас так бросить...

— Цыц! — прикрикнул он неожиданно строго. — Делай, что велю. Аркаша тебе дело доверил, а не мне. Я своё отжил, а ты молодая, тебе ещё справедливость восстанавливать. Иди!

Он подтолкнул меня к стойке, перекинулся парой слов с дородной буфетчицей — та понимающе кивнула и махнула рукой в сторону кухни. Я схватила Персика, сунула его в переноску и, не оглядываясь, нырнула в заднюю дверь.

Через тёмную, пропахшую жареным луком кухню, мимо удивлённого повара, я выскочила на задворки заправки. Сердце колотилось как бешеное. Обогнув здание, я увидела свой «Форд» — и серую машину неподалёку. Мужчина в кепке как раз выходил из неё, направляясь к парадному входу кафе, навстречу неторопливо шаркающему Фёдору.

Старик играл свою роль мастерски — шёл медленно, опираясь на палку, что-то бормотал себе под нос. Преследователь клюнул: двинулся к нему, спрашивая о чём-то. Фёдор остановился, приложил ладонь к уху — мол, не слышу, говори громче, — и завёл с ним какой-то бесконечный стариковский разговор, заслонив собой и отвлекая.

Я воспользовалась моментом. Пригнувшись, перебежала к машине, тихо открыла дверь, поставила переноску, скользнула за руль. Ключ повернулся, мотор завёлся почти бесшумно. Я выехала со стоянки задним ходом, без фар, и только выбравшись на трассу, вдавила газ.

В зеркале заднего вида я успела увидеть, как преследователь наконец сообразил, что его провели, оттолкнул старика и бросился к своей машине. Но было поздно — между нами уже легли добрые полкилометра.

— Прощай, Фёдор, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Спасибо тебе. И прости.

Персик в переноске тихо мяукнул, словно прощаясь со стариком вместе со мной.

Я гнала по трассе к городу, лихорадочно соображая. Теперь я знала всё: где тайник, что в нём, и за чем охотится Гольцов. Облигации и документы в подвале прядильного цеха, под плитой в душевой, в железном ящике за стеллажом. Совет Фёдора был мудр — ехать в городское управление полиции, к тем, кого не купил Гольцов. Но что-то меня грызло.

Если люди Гольцова знают, что в котельной пусто, они не остановятся. Они перевернут всю фабрику и рано или поздно доберутся до настоящего тайника. А пока я буду обивать пороги полиции, доказывать, объяснять, ждать, когда оформят бумаги на обыск, — улики могут исчезнуть навсегда. Тридцатилетний труд Аркадия Михайловича пойдёт прахом.

— Нет, — сказала я вслух, сжимая руль. — Так не пойдёт. Сначала надо забрать ящик. Опередить их. А уже потом — в полицию, с доказательствами в руках.

Это было рискованно. Безумно рискованно. Но я была бухгалтером, а бухгалтеры знают: иногда, чтобы свести баланс, нужно действовать решительно и быстро, пока цифры не разбежались.

Персик в переноске одобрительно заурчал. Похоже, мой рыжий напарник был полностью согласен.

Глава 6. Кот находит ход

Возвращаться на фабрику средь бела дня, когда там рыщут люди Гольцова, было чистым самоубийством. Это понимала даже я — человек, которого азарт уже захватил с головой. Поэтому я приняла половинчатое, но разумное решение: переждать до темноты. Бандиты не станут торчать в развалинах вечно. Обыскав котельную и не найдя ничего, они рано или поздно уберутся восвояси — доложить хозяину о неудаче. Вот тогда, под покровом ночи, мы с Персиком и проберёмся к настоящему тайнику.

Я заехала в неприметную придорожную гостиницу на окраине — из тех, где не спрашивают документов и не задают лишних вопросов. Сняла комнатушку на несколько часов, заплатив наличными. Персика пронесла под курткой. Номер был убогий — продавленная кровать, желтоватые обои, запах сырости, — но мне нужно было лишь место, где можно отсидеться, собраться с мыслями и дождаться ночи.

Я разложила на колченогом столе всё, что у меня было. Письмо Аркадия Михайловича. Фотографии статей с телефона. И мысленно — инструкцию Фёдора. Душевая, люк под плитой, дальний угол, железный ящик за стеллажом. Я проговаривала это снова и снова, как таблицу умножения, чтобы не сбиться в темноте.

Персик тем временем обследовал номер, обнюхал все углы, забраковал кровать и устроился на подоконнике — сторожить, как всегда. Я смотрела на него и думала: что бы я делала без этого рыжего наглеца? Дважды за день он спасал нас от верной беды. Аркадий Михайлович знал, что говорил. Животные и впрямь чувствуют то, что недоступно человеку.

— Ну что, напарник, — сказала я, открывая банку кошачьего корма, припасённую в сумке. — Подкрепимся и будем ждать ночи. Дело предстоит серьёзное.

Стемнело рано — осенью день короткий. К девяти вечера за окном сгустилась чернильная тьма, дождь наконец прекратился, но небо затянули тяжёлые тучи, спрятавшие луну и звёзды. Лучшей погоды для тайной вылазки и придумать было нельзя.

Я переоделась во всё тёмное, проверила фонарик — батарейки держались бодро, — прихватила из багажника монтировку, которая, по счастью, завалялась там ещё с прошлой зимы. Сгодится вместо лома, чтобы поддеть плиту. Персика снова взяла с собой — оставлять его в чужой гостинице было немыслимо, да и его чутьё могло спасти нас в любой момент.

К фабрике я подъехала с другой стороны, не там, где днём, и оставила машину подальше, в тени гаражей, чтобы не бросалась в глаза. Дальше — пешком, через пустырь, по мокрой траве, хлюпая ботинками по лужам. Чёрная громада фабрики выросла впереди, ещё более зловещая в темноте, чем днём. Ни огонька, ни звука. Бандиты, похоже, действительно убрались.

Мы пробрались через знакомую дыру в заборе. Я выпустила Персика на поводок, и кот сразу деловито потрусил вперёд, будто знал дорогу. А он, кажется, и впрямь знал — или чуял. Вёл меня не к котельной, а к самому большому корпусу — длинному, мрачному зданию с рядами выбитых окон. Прядильный цех. Я узнала его по описанию Фёдора.

Главный вход был завален обрушившимися балками и грудой кирпича — не пройти. Я обошла здание по периметру, светя фонариком и ища лазейку. Окна были слишком высоко, да и забраться в них с монтировкой и котом было нереально. Боковая дверь оказалась заперта на ржавый засов, который не поддавался. Я начала отчаиваться.

— Перси, как же нам попасть внутрь? — прошептала я, присев на корточки рядом с котом.

И тут Персик повёл себя странно. Он напрягся, прижался к земле и устремился вдоль стены, натягивая поводок. Я едва поспевала за ним. Кот привёл меня к углу здания, где у самого фундамента темнела узкая щель — пролом в кирпичной кладке, не больше кошачьего лаза. Когда-то здесь, видимо, был вентиляционный продух или вывод трубы. Персик сунул туда морду, обнюхал, потом решительно протиснулся в щель и исчез в темноте.

— Перси! — ахнула я, дёрнув поводок. — Куда?! Вернись!

Поводок натянулся, потом провис — кот отстегнул карабин, зацепившись за что-то, или просто выскользнул из шлейки. В щель пролезла бы кошка, но никак не взрослая женщина. Я в панике посветила фонариком в пролом, но увидела лишь темноту да обвалившиеся кирпичи.

— Персик, рыжая твоя морда, немедленно вернись! — зашипела я в дыру, не смея кричать громко.

Изнутри донеслось приглушённое «мяу», потом ещё одно — будто кот звал меня за собой. А следом раздался звук, от которого у меня перехватило дыхание: глухой металлический скрежет, потом грохот, шорох осыпающегося мусора. Что он там натворил?

— Перси! — я готова была разрыдаться от страха за кота и собственной беспомощности.

И вдруг совсем рядом, в паре метров от щели, что-то скрипнуло и подалось. Я метнулась туда с фонариком и увидела: низкая дверца, прежде заваленная изнутри хламом и оттого казавшаяся наглухо запертой, теперь приоткрылась. В образовавшуюся щель высунулась довольная рыжая морда. Персик мяукнул и поскрёб лапой по двери, явно гордясь собой.

Я не поверила своим глазам. Кот пробрался внутрь через лаз, а там, видимо, столкнул подпиравшую дверь рухлядь — какой-то ящик или доску, — и дверца открылась. Восемь килограммов рыжей смекалки сделали то, чего я не смогла добиться монтировкой.

— Ах ты гений, — выдохнула я, налегая на дверь плечом. Та поддалась со скрипом, осыпая меня трухой и пылью, и распахнулась достаточно широко, чтобы я могла протиснуться внутрь. — Ну ты и кот. Цены тебе нет!

Я подхватила Персика на руки, чмокнула в макушку — кот возмущённо фыркнул, не одобряя телячьих нежностей в боевой обстановке, — и шагнула в темноту цеха.

Внутри было жутко. Луч фонарика выхватывал из мрака остовы прядильных машин — ржавые, оплетённые паутиной чудовища, застывшие навеки. С потолка свисали клочья то ли старой изоляции, то ли паутины. Под ногами хрустело битое стекло, шуршал мусор. Где-то в углах попискивали и шуршали крысы — Персик навострил уши, но с рук не спрыгнул, понимая, что сейчас не до охоты. Воздух был спёртый, пропитанный пылью и тленом.

— Так, нам нужна душевая, — прошептала я, осторожно пробираясь между станками. — Где тут могла быть душевая?