Мария Марцева – Приключения Таисии Цветковой. Кот, икра и счёт в швейцарском банке (страница 2)

Но кое-что не давало покоя. Где во всей этой истории сам Аркадий Соколов? Его имени не было ни в одном документе. Он не значился ни директором, ни бухгалтером, ни поставщиком фабрики. Тогда почему эти бумаги хранились у него тридцать лет? И почему он так боялся каких-то людей, что не решился рассказать правду даже на смертном одре, переложив всё на плечи скромного бухгалтера?

Я отложила квитанции и потёрла уставшие глаза. Персик запрыгнул ко мне на колени, свернулся клубком и замурлыкал — на этот раз вполне миролюбиво, словно одобряя моё решение взяться за расследование.

— Ну что, рыжий, — сказала я, почёсывая его за ухом. — Похоже, нас с тобой ждёт приключение. Старик доверил нам тайну, и я не могу его подвести. Будем распутывать.

В ответ кот зевнул и поудобнее устроился у меня на коленях. А я взяла телефон и набрала в поисковике: «Прядильно-ткацкая фабрика номер семнадцать имени Розы Люксембург, Москва». Экран на секунду задумался, а потом выдал единственную ссылку — короткую заметку на краеведческом форуме.

«Заброшенная фабрика на окраине, — гласил текст. — Закрыта в середине девяностых. Здание признано аварийным, доступ закрыт. С местом связано множество городских легенд. Поговаривают, что бывший сторож до сих пор сторожит руины, хотя охранять там давно нечего».

Я почувствовала, как азарт окончательно захватил меня. Фабрика никуда не делась. Она стоит там, на окраине, заброшенная и забытая всеми, храня свои секреты. И где-то среди её развалин, возможно, спрятан ответ на вопрос, который тридцать лет мучил старого антиквара.

— Завтра же поедем туда, — решительно объявила я Персику. — Посмотрим своими глазами.

Кот приоткрыл один глаз, смерил меня скептическим взглядом и снова задремал. Но я готова была поклясться, что в его кошачьей голове уже зрел свой собственный план. Недаром Аркадий Михайлович написал: не доверяй никому, кроме кота. Похоже, в этом деле мой рыжий обжора окажется не просто пассажиром, а полноценным напарником.

За окном окончательно стемнело. Я собрала квитанции, аккуратно сложила их обратно в коробку и спрятала её на верхнюю полку шкафа, подальше от чужих глаз. Письмо Аркадия Михайловича я перечитала ещё раз и убрала в карман халата — поближе к сердцу.

Спать в ту ночь я почти не смогла. Перед глазами стояли пожелтевшие квитанции, неразборчивая подпись директора Гольцова и встревоженные строчки прощального письма. А ещё мне всё чудилось, будто кто-то наблюдает за моим окном с тёмной улицы. Я даже встала и выглянула наружу, но увидела лишь пустой двор, тусклый свет фонаря и кота соседки, перебегающего дорожку.

«Глупости, — сказала я себе. — Нервы разыгрались».

Но Персик в ту ночь так и не сомкнул глаз. Он сидел на подоконнике неподвижно, как изваяние, и сторожил темноту за стеклом. Будто знал что-то, чего не знала я.

И, как выяснилось очень скоро, знал.

Глава 2. Персик охраняет посылку

Утро среды выдалось пасмурным. За окном моросил мелкий противный дождь, какой бывает только поздней осенью, — он не лил, а словно висел в воздухе сырой пеленой, оседая на стёклах и душе. Я проснулась с твёрдым намерением ехать на фабрику, но первое, что увидела, открыв глаза, заставило меня замереть.

Персик сидел на шкафу.

На том самом шкафу, куда я вчера вечером спрятала коробку с наследством Аркадия Михайловича. Кот восседал прямо на коробке, поджав под себя лапы, и смотрел на меня немигающим взглядом. Поза его была преисполнена такой важности и серьёзности, что я невольно вспомнила каменных львов у входа в краеведческий музей.

— Перси, ты как туда забрался? — изумилась я.

Шкаф был высокий, под потолок, гладкий, без всяких выступов. Как этот толстый рыжий бочонок умудрился взлететь на самую верхотуру, оставалось загадкой. Обычно Персик ленился даже на подоконник запрыгнуть — предпочитал, чтобы я его туда подсаживала, словно барыню в карету.

Я встала, потянулась и направилась к шкафу.

— Ну-ка слезай оттуда, разбойник. Мне коробка нужна, мы сегодня едем расследовать.

Я протянула руки, чтобы снять коробку, и тут произошло немыслимое. Мой ласковый, добродушный кот, который за пять лет совместной жизни ни разу не поднял на меня лапу, вдруг ощетинился, прижал уши к голове и зашипел так яростно, что я отдёрнула руки.

— Персик! — оторопела я. — Ты что себе позволяешь?

Кот не отступил. Напротив, он распушил хвост, превратившись в рыжий шар вдвое больше обычного, и угрожающе заурчал, не сводя с меня глаз. Стоило мне снова потянуться к коробке, как он выпустил когти и хлестнул лапой по воздуху — не задевая меня, но предупреждая совершенно недвусмысленно: не тронь.

Я опустила руки и отступила на шаг, совершенно сбитая с толку.

— Так. Объясни мне, пожалуйста, что происходит. Это, между прочим, моя коробка. Мне её завещали. И я хочу её забрать.

Персик в ответ улёгся на коробку всем своим немалым телом, словно наседка на гнезде. Дескать, через мой труп.

Я почесала затылок. Ситуация складывалась абсурдная. Тридцатидвухлетняя женщина с высшим образованием не может забрать собственное имущество, потому что его охраняет восьмикилограммовый рыжий кот. Расскажи кому — засмеют.

— Ладно, — решила я сменить тактику. — Пойду заварю кофе. А ты подумай над своим поведением.

Я отправилась на кухню, размышляя о странностях своего питомца. Может, кот заболел? Бывает же у животных помутнение рассудка. Но нет, выглядел Персик абсолютно здоровым — глаза ясные, нос влажный, шерсть блестит. Он не был болен. Он что-то охранял. Или, может быть, от чего-то меня оберегал?

Я вспомнила строчку из письма Аркадия Михайловича: «Не доверяй никому, кроме своего кота — животные чувствуют зло лучше нас». Старик будто предвидел, что Персик станет частью этой истории. Но почему кот не подпускает к коробке даже меня?

За приготовлением кофе меня настиг телефонный звонок. Номер был незнакомый, городской.

— Алло? — ответила я.

— Таисия Петровна Цветкова? — голос в трубке был мужской, вежливый, с лёгкой хрипотцой. Так говорят люди, которые много курят и привыкли отдавать распоряжения.

— Да, это я. С кем имею честь?

— Меня зовут Виктор Степанович. Я звоню по поводу наследства, которое вы получили вчера от покойного Аркадия Михайловича Соколова.

Я едва не выронила чашку. Сердце ёкнуло и провалилось куда-то в район пяток. Откуда этот человек знает про коробку? Курьер приехал только вчера. Я никому не рассказывала. Даже на работу не звонила.

— Простите, а откуда вам известно о наследстве? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Понимаете, Таисия Петровна, — мягко продолжил незнакомец, — покойный Аркадий Михайлович был моим давним другом и компаньоном. Перед смертью он по ошибке завещал вам некоторые бумаги, которые на самом деле принадлежат мне. Семейные документы, ничего интересного для постороннего человека. Старые квитанции, накладные. Но для меня они имеют большую сентиментальную ценность. Я был бы крайне признателен, если бы вы вернули их законному владельцу. Разумеется, я компенсирую вам все хлопоты. Скажем, сто тысяч рублей. Наличными. Сегодня же.

Сто тысяч за пачку старых квитанций. За макулатуру тридцатилетней давности. Любой здравомыслящий человек на моём месте насторожился бы. А я как раз была человеком очень здравомыслящим — профессия обязывает.

— Виктор Степанович, — осторожно произнесла я, лихорадочно соображая, — а вы, случайно, не тот самый Гольцов? Директор фабрики имени Розы Люксембург?

В трубке повисла тяжёлая, вязкая тишина. Я слышала только дыхание собеседника — оно стало чаще и громче. Я поняла, что попала в самую точку. И тут же пожалела о своих словах. Зря я выдала, что прочитала бумаги. Зря показала, что разбираюсь в деле.

— А вы, оказывается, любопытная особа, — голос Гольцова мгновенно изменился, из бархатного став холодным и колючим, как иней. — Не по годам сообразительная. Это похвально. Но опасно, Таисия Петровна. Очень опасно. Послушайте доброго совета: не суйте свой хорошенький носик туда, куда его совать не следует. Верните бумаги, возьмите деньги и забудьте обо всём. Так будет лучше для вашего же здоровья. И для здоровья вашего кота.

Последняя фраза прозвучала как откровенная угроза. Я почувствовала, как внутри всё похолодело, но вместе со страхом во мне поднялась и злость. Угрожать мне? Угрожать Персику? Да кто он такой, этот Гольцов?

— Знаете, что, Виктор Степанович, — отчеканила я, сама удивляясь твёрдости своего голоса, — никаких бумаг я вам не отдам. И денег ваших мне не надо. А если вы ещё раз позвоните и будете угрожать мне или моему коту, я обращусь в полицию. У меня, между прочим, есть письмо Аркадия Михайловича, где он чёрным по белому пишет про опасных людей. Думаю, следователям будет интересно с ним ознакомиться.

И я бросила трубку. Руки тряслись. Я плеснула в чашку остывший кофе и залпом выпила, не чувствуя вкуса.

Так вот оно что. Гольцов жив. Жив и здоров, и до сих пор боится этих бумаг, готов выложить за них сто тысяч и угрожать незнакомой женщине. Значит, в квитанциях кроется что-то по-настоящему важное. Что-то, что может ему навредить даже спустя тридцать лет.

И тут до меня дошло. Персик! Кот не подпускал меня к коробке не из вредности. Он чувствовал опасность — ту самую, что только что прозвучала в телефонной трубке. Каким-то непостижимым звериным чутьём он понял раньше меня, что эти бумаги притягивают беду, и охранял их — а заодно и меня — от всех, не делая исключения даже для хозяйки.