Мария Марцева – Приключения Таисии Цветковой. Кот, икра и счёт в швейцарском банке (страница 1)

Мария Марцева

Приключения Таисии Цветковой. Кот, икра и счёт в швейцарском банке

Усы, лапы и финансовый отчёт

Глава 1. Наследство от клиента

Утро вторника началось с того, что рыжий кот Персик решительно столкнул со стола мою любимую кружку с недопитым кофе. Фарфор разлетелся вдребезги, бежевая лужа поползла по линолеуму, а наглый зверь невозмутимо уселся на освободившееся место и принялся вылизывать лапу с таким видом, будто совершил подвиг государственной важности.

— Персик! — возмутилась я, хватая тряпку. — Ты соображаешь, что натворил? Это был немецкий фарфор, между прочим! Мне его бабушка завещала!

Кот зевнул, демонстрируя розовую пасть и внушительные клыки, и отвернулся к окну. Дескать, разбирайся со своими проблемами сама, человек, у меня дела поважнее — вон воробей на карнизе чирикает.

Меня зовут Таисия Петровна Цветкова, мне тридцать два года, и я работаю бухгалтером. Профессия, которую большинство людей считают самой скучной на свете. Цифры, балансы, дебет с кредитом, отчёты в налоговую — романтики ноль. Но я свою работу люблю. В мире, где всё постоянно меняется, где люди врут, изменяют и подводят, цифры остаются единственной честной вещью. Они никогда не обманывают. Если дважды два — четыре, то так будет всегда, при любой власти и любой погоде.

Я ползала по полу, собирая осколки, когда в дверь позвонили. Персик мгновенно навострил уши и спрыгнул со стола, проявив несвойственную ему прыть. Этот кот терпеть не мог гостей, но любопытство у него было воистину кошачье — он непременно должен был знать, кто посмел нарушить покой его величества.

— Иду, иду! — крикнула я, вытирая мокрые руки о халат.

На пороге стоял курьер — щуплый парнишка лет двадцати в синей форменной куртке. В руках он держал картонную коробку, перевязанную бечёвкой, и потёртый планшет с документами.

— Цветкова Таисия Петровна? — спросил он, заглядывая в бумаги.

— Это я.

— Распишитесь вот здесь. Вам наследство.

Я растерялась настолько, что чуть не выронила протянутую ручку.

— Какое ещё наследство? Вы ничего не путаете? У меня вся родня жива-здорова, тьфу-тьфу-тьфу.

— Ничего не путаю, — флегматично ответил курьер. — От гражданина Соколова Аркадия Михайловича. Согласно завещанию, заверенному нотариусом. Вот, всё по закону.

Соколов Аркадий Михайлович... Это имя отозвалось во мне тупой болью. Аркадий Михайлович был моим клиентом — точнее, я вела бухгалтерию его маленькой антикварной лавки на Покровке последние три года. Милейший старичок, божий одуванчик с пушистыми седыми бакенбардами и неизменной бабочкой вместо галстука. Он всегда угощал меня крепким чаем из настоящего самовара и рассказывал удивительные истории про каждую вещицу в своём магазинчике. А две недели назад его не стало — сердце. Я ходила на похороны, плакала, как по родному дедушке.

— Распишитесь, — повторил курьер, и я машинально вывела свою закорючку.

Парнишка вручил мне коробку, козырнул и испарился, оставив меня в полной растерянности стоять посреди прихожей. Коробка была неожиданно тяжёлой и пахла пылью, старой бумагой и почему-то воском.

— И что это такое, скажи на милость? — обратилась я к Персику.

Кот не ответил. Он сидел в двух метрах от меня, вздыбив шерсть на загривке, и не отрываясь смотрел на коробку. Хвост его нервно подёргивался, а из горла вырывалось низкое утробное урчание — не довольное мурлыканье, а самый настоящий боевой рык. Я никогда раньше не видела своего флегматичного обжору таким напряжённым.

— Перси, ты чего? Это всего лишь коробка.

Я понесла её на кухню, и кот тут же метнулся следом, держась на безопасном расстоянии, но не сводя с посылки глаз. Поставив коробку на стол, я отыскала ножницы и разрезала бечёвку. Крышка поддалась с тихим скрипом, и в нос мне ударил концентрированный запах прошлого — так пахнут старые библиотеки и бабушкины сундуки.

Внутри обнаружился белый конверт, лежащий поверх какого-то свёртка, обёрнутого в пожелтевшую газету. Я взяла конверт дрожащими пальцами. На нём аккуратным каллиграфическим почерком было выведено: «Таисии Петровне. Лично в руки».

Сердце забилось чаще. Я надорвала край и вытащила сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Письмо было написано тем же красивым старомодным почерком, что и надпись на конверте — рукой Аркадия Михайловича.

«Дорогая моя Таисочка!

Если ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет на этом свете. Не грусти, голубушка, я прожил долгую и интересную жизнь, повидал многое и ни о чём не жалею. Почти ни о чём.

За три года нашего знакомства я успел узнать тебя как человека редкой честности и порядочности. В наше лживое время это огромная редкость, поверь старику. Ты единственная, кому я могу доверить то, что хранил всю свою жизнь, не решаясь ни рассказать кому-либо, ни избавиться от этого груза.

В этой коробке лежит ключ к тайне, которая мучила меня без малого тридцать лет. Я не сумел распутать этот узел сам — не хватило ни смелости, ни сил, ни времени. Но ты умница, ты разберёшься. У тебя бухгалтерская голова, ты привыкла видеть то, что скрыто за цифрами, и доводить дело до конца.

Прошу тебя только об одном: будь осторожна. Эти люди опасны, и они до сих пор где-то рядом. Они ничего не забыли и ничего не простили. Не доверяй никому, кроме своего кота — животные чувствуют зло лучше нас.

Начни с квитанций. Они расскажут тебе больше, чем любые слова.

Прости, что взваливаю на тебя эту ношу. Но больше мне не на кого положиться.

Твой старый друг, Аркадий Соколов».

Я перечитала письмо трижды, и с каждым разом мурашки всё активнее бегали у меня по спине. Какая тайна? Какие опасные люди? О чём вообще речь? Аркадий Михайлович всегда казался мне самым обыкновенным, мирным человеком — торговал старинными часами, фарфоровыми статуэтками и потускневшим серебром. Что за детективы творились в его жизни?

Персик тем временем осмелел и подобрался к столу. Встав на задние лапы, он заглянул в коробку, понюхал газетный свёрток и вдруг оглушительно зашипел, отпрыгнув назад.

— Да что с тобой сегодня! — я погладила кота, но он вырвался и убежал под диван, сверкая оттуда зелёными глазищами.

Странно. Очень странно. Я никогда не была суеверной — профессия не позволяет верить во всякую чертовщину, цифры суеверий не терпят. Но поведение Персика выбивало почву из-под ног. Кот будто чуял в этой коробке нечто недоброе.

Преодолевая внезапную робость, я развернула газетный свёрток. Это оказался выпуск «Вечерней Москвы» за тысяча девятьсот девяносто третий год — пожелтевший, ломкий, с расплывшимися буквами. Внутри лежала перевязанная суровой ниткой пачка квитанций и каких-то официальных бумаг. Бумага была плотная, серая, с водяными знаками — такую теперь не делают.

Я осторожно развязала нитку и разложила документы на столе. Квитанции об оплате, накладные, какие-то акты приёма-передачи. Все они относились к началу девяностых и были связаны с неким предприятием — «Прядильно-ткацкая фабрика номер семнадцать имени Розы Люксембург». Печати, подписи, размашистые росчерки давно ушедших людей.

Я взяла одну из квитанций и поднесла к глазам. Сумма, указанная в ней, заставила меня присвистнуть. По тем временам это были колоссальные деньги — целое состояние! И таких квитанций в пачке было не меньше двух десятков.

— Ничего себе антиквар, — пробормотала я. — Какие у вас были дела с ткацкой фабрикой, Аркадий Михайлович?

Бухгалтерская привычка взяла своё. Я разложила бумаги в хронологическом порядке и принялась их изучать с тем же тщанием, с каким сводила квартальные отчёты. И постепенно сквозь сухие казённые формулировки начала проступать странная картина. Деньги — огромные деньги — переводились со счёта фабрики на счёт какой-то конторы с невнятным названием «Кооператив „Восход“». А потом исчезали. Растворялись в воздухе. Никаких следов, куда они делись дальше, в бумагах не было.

Я не специалист по уголовным делам, я просто бухгалтер. Но даже мне стало очевидно: это была классическая схема вывода средств. Кто-то методично, год за годом, обескровливал фабрику, перекачивая её деньги неизвестно куда. И фабрика в итоге обанкротилась — об этом свидетельствовал последний документ в пачке, акт о ликвидации предприятия, датированный девяносто шестым годом.

— Так вот о какой тайне ты писал, — прошептала я, чувствуя, как по коже снова бегут мурашки.

В этот момент Персик вылез из-под дивана, подошёл к столу и положил лапу на одну из квитанций — словно ткнул пальцем в важное место. Я взглянула на документ. Это была накладная, в углу которой стояла неразборчивая подпись и оттиск личной печати. Приглядевшись, я с трудом разобрала фамилию: «Директор Гольцов В. С.».

— Гольцов, — повторила я задумчиво. — Что же ты за птица, товарищ Гольцов?

Кот мяукнул и снова потрогал бумагу лапой, будто соглашаясь, что копать нужно именно в эту сторону.

За окном сгущались сумерки. Я просидела над квитанциями целый день, забыв про работу, про обед, про разбитую кружку. Чем дольше я вглядывалась в эти выцветшие цифры, тем сильнее меня затягивало. Аркадий Михайлович был прав — у меня действительно бухгалтерская голова, и эти бумаги манили меня, как незаконченный пасьянс манит игрока. Я не могла остановиться, пока не сложу всю картину целиком.