Мария Марцева – Ментовские будни. Пыль на погонах (страница 8)

— Спасибо за кофе, Геннадий Игоревич. До скорого.

Они вышли. На улице Игнатьев молчал до самой машины. Сел, захлопнул дверь, выдохнул.

— Сан Сергеич. Он же про деда знает. Откуда?

— Оттуда, Денис, — сказал Воронцов, заводя двигатель. — Что чёрный джип вчера ехал не за нами. А за дедом. И что Циркуль если и не убийца, то очень в курсе. И что мы с тобой влезли в такую дыру, что вылезать будем долго и грязно.

Он тронулся. В зеркале заднего вида ворота дома Циркуля закрывались медленно, как челюсти.

— И ещё, — добавил Воронцов. — Дворника надо перевозить. Сегодня же. Кузьминки засветились.

Глава 6. Бумажная война

Свояка Воронцов разбудил звонком прямо из машины, не доехав до отдела. Витя выслушал молча, как всегда, и так же молча согласился: деда перевезти. К двенадцати дня Семён Аркадьевич, недоспавший, недопивший и не до конца понимающий, что происходит, уже сидел на новом месте — в однокомнатной квартирке у двоюродной тётки Витиной жены, в Бирюлёве. Дальний угол, чужой район, никаких пересечений с прежней жизнью. Тётка, Антонина Петровна, женщина шестидесяти пяти лет, бывшая бухгалтерша, согласилась за две тысячи в день и обещание Воронцова «помочь, если что». Она пожала плечами: «У меня телевизор, диван, кефир в холодильнике. Пусть живёт. Главное — не курит в комнате».

Дед обещал курить только на балконе. И не звонить никому со своего телефона — телефон Воронцов у него забрал и положил себе в карман, выключив. Заменил кнопочной «нокией» из тех, что валялись в отделе пачками после очередной операции и которые никто не успевал утилизировать. На новой «нокии» был один контакт — «Сергеич». Всё.

— Семён Аркадьевич. Если что — звоните только мне. И не открывайте дверь никому, кроме Антонины Петровны. Я заеду вечером.

— Заедете — водки привезите, — мрачно сказал дед. — Без неё я тут с ума сойду, в этой клетке.

— Привезу, — пообещал Воронцов. — Полбутылки. На двое суток. Чтобы не запили.

Дед кивнул угрюмо. Понимал, что торговаться не приходится.

Воронцов спустился во двор, сел в машину. Закурил. Время — час дня. С момента, как нашли Толика, прошло чуть больше суток. По всем нормативам, по всей логике розыскной работы — это ещё разгар, самое начало. Но Воронцов знал: с этого момента и до конца дела пойдёт другая игра. Не оперативная — бумажная. И в этой игре противники у него будут не Циркуль и не неизвестная сестра, а свои же.

Так и вышло.

В отделе его уже ждали. Подполковник Гордеев вызвал к себе, едва Воронцов переступил порог дежурной части. Секретарша Лидочка, увидев его, сделала большие глаза и одними губами шепнула: «Злой». Воронцов кивнул, поправил куртку, постучал.

— Заходи, — донеслось из-за двери.

Гордеев сидел за своим столом, перед ним лежала папка с делом — тонкая ещё, со вчерашней первичкой. Слева от папки — чашка с остывшим чаем. Справа — мобильный, экраном вниз. Когда Воронцов вошёл, начальник не поднял головы.

— Садись.

Воронцов сел. Молча. Знал: первое слово должен сказать тот, кто вызвал.

— Звонили сверху, — сказал Гордеев наконец, поднимая глаза. Глаза у него были усталые, в красных прожилках. — Два раза за утро. Первый раз — из главка, штатно, по сводке. Второй — не штатно. Чей звонок, не скажу, но скажу одно: интересуются делом Кравцова. И очень хотят, чтобы оно было закрыто красиво и быстро.

Воронцов хмыкнул.

— Красиво — это как? Уголовное дело — не торт, его украшать нечем.

— Не умничай, Саня. — Гордеев постучал ручкой по столу — той самой характерной дробью. — Красиво — это значит: подозреваемый, мотив, эпизод, признанка. Желательно — гастарбайтер какой-нибудь, чтобы суд за месяц прошёл и про дело все забыли. А ты со своим Циркулем и с какой-то квартирой, и со свидетелем, который у тебя где-то прячется, — это никому не красиво. Это всем неудобно.

— Гастарбайтера не было, Олег Петрович.

— Найди.

Воронцов посмотрел на начальника. Молча. Гордеев тоже посмотрел на него. И первым отвёл глаза.

— Я не говорю — лепи, — сказал он тише. — Я говорю — думай. У нас по району висит две сотни дел нераскрытых. Каждое раскрытое — это плюс. Каждое затянутое — это минус. У нас и так показатели за квартал — швах. Если ты сейчас раскрутишь Циркуля, потащишь его в суд, а он отобьётся через адвоката — а он отобьётся, ты сам сказал, у него алиби, бригада скорой, камеры, — то у нас не просто минус. У нас скандал. Уважаемого человека таскали, не доказали, прокуратура пишет представление, главк нас имеет, как сидорову козу. Понимаешь?

— Понимаю.

— А есть ведь и другой путь. Гастарбайтер залез в гараж, наткнулся на хозяина, ударил, убежал. Бывает? Бывает. Каждую неделю по сводке. Толика жалко — но Толика уже не вернёшь. А дело закроем. И тебя похвалят. И мне дадут спокойно дослужить.

Воронцов сидел, смотрел в одну точку. Дослужить — это было ключевое слово. Гордееву до пенсии оставалось полтора года. Полтора года, после которых — дача, рыбалка, внуки, тихая старость. И ради этой тихой старости он сейчас был готов закрыть глаза много на что. Воронцов это понимал. Он сам, дай Бог, доживёт до своих полутора лет до пенсии — будет, может, не лучше.

Но дело Толика — это было личное. Не потому, что Толик был ему близок. А потому, что Толик жил дверь в дверь, и его убийца, может быть, ходил мимо двери Воронцова. И этот убийца сейчас курил ту самую «Приму» где-то в Москве, спокойный и уверенный, что его прикроют сверху. А Воронцову не нравилось, когда были уверены в его прикрытии. У него на этот счёт были свои представления.

— Олег Петрович, — сказал он спокойно. — Я гастарбайтера лепить не буду. Не потому, что я герой. А потому, что это всплывёт. Кто-нибудь обязательно потянет за ниточку — журналист, правозащитник, сестра потерпевшего та же — и потянет так, что мне с тобой обоим придётся объясняться не у главка, а в другом месте. Я знаешь, как сделаю? Я отработаю по-честному. Если упрусь в стену — закроем как «нераскрытое» и положим на полку. Это в наших показателях не хуже, чем плохой обвинительный. А если найду — найду по-настоящему.

Гордеев молчал долго. Покачал головой.

— Упрямый ты, Саня. И ведь не пьёшь даже как следует, чтобы тебя в этом обвинить. Прямо хоть приставляй к тебе кого-нибудь.

— Не приставляй. Я обижусь.

— Я не приставлю. Но и прикрывать не буду. Если на тебя сверху начнут давить — я пас. Скажу: Воронцов работает самостоятельно, не докладывает, в курсе не держит. Понял?

— Понял, — сказал Воронцов. Это была обычная сделка: начальник снимает с себя ответственность, опер берёт её на себя. По всем правилам неписаной службы. — Олег Петрович, а кто звонил, всё-таки?

Гордеев помедлил. Потом, как бы между прочим, сказал:

— Не звонок, а пожелание. Через третьи руки. Знаешь Мельникова Сергея Петровича?

Воронцов медленно выпрямился. Мельников Сергей Петрович. ИП, «Гелендваген», номер с тремя семёрками.

— Слышал, — сказал он осторожно. — А он что?

— А он, Саня, не «что», а «кто». Депутат муниципального собрания. Бывший. И — учредитель пары риелторских фирм по нашему району. Фирмы тихие, занимаются расселением хрущёвок. Под реновацию и просто так — выкупом у одиноких, спившихся, должников. Ты понял?

Воронцов понял. И понял многое сразу.

— То есть «не лезь» от Циркуля — это «не лезь» от Мельникова.

— Циркуль на Мельникова работает, — сказал Гордеев, понизив голос. — Не напрямую, конечно. Но Циркуль выбивает долги, давит на тех, кто упирается. А Мельников через свои фирмы потом оформляет «добровольные» продажи квартир по цене ниже рыночной. Схема в районе работает лет пять. Все знают, никто не лезет. Потому что Мельников через своих в управе, в префектуре, в нашем главке тоже. У него ниточек — паутина. Я тебе это сейчас говорю не для протокола, понял? Это разговор двух старых ментов на кухне.

— Понял.

— И вот теперь подумай. Толик жил в хрущёвке. У него доля в квартире. Долг у Циркуля. Это та самая схема. Толик заартачился — может, не хотел продавать, может, торговался, может, сестра его подбивала. Его обработали. Не получилось — убили. А теперь ты лезешь в эту схему — и хочешь её раскрутить. И сверху тебя гладят по голове и говорят: гастарбайтер, Саня, гастарбайтер.

— А что с тобой будет, если я не послушаю?

— Со мной — ничего. Я отработаю как умею. А с тобой, Саня, может быть всякое. Перевод в другой отдел. Внеплановая проверка. Жалоба какая-нибудь — найдут на что, у каждого опера есть на что найти. Ну или просто — встретят вечером в подъезде. Это уже без главка, это от Циркуля.

Воронцов встал.

— Спасибо за расклад, Олег Петрович. Буду думать.

— Думай, Саня. Думай быстро. И вот ещё. — Гордеев тоже поднялся, подошёл к окну, отвернулся. — Если что — ты у меня не был. Этого разговора не было. Понял?

— Понял.

Воронцов вышел. В коридоре остановился, закурил прямо у окошка — плевать на запрет. Голова работала. Картинка вдруг стала ясной — пугающе ясной. Циркуль — пешка, хоть и крупная. За ним стоит Мельников. За Мельниковым — связи в управе и в главке. Это уже не убийство в гараже, это система. Большая, отлаженная, годами шлифованная. И Толик в ней — щепка. Маленькая, ненужная щепка, которая попала в шестерёнку и которую этой шестерёнкой выплюнуло, расколов череп.

И теперь Воронцов должен был решить: лезть дальше или нет.