Мария Марцева – Ментовские будни. Пыль на погонах (страница 7)

В отделе он первым делом пробил по базе номера с тремя семёрками. Таких по Москве оказалось четырнадцать. Из них чёрных внедорожников — три. Один — «Ленд-Крузер», оформлен на ООО «Стройтехсервис», адрес в Бирюлёве. Второй — БМВ Х5, на частное лицо, женщина шестидесяти двух лет, ветеран труда (явно покупали внуку). Третий — «Гелендваген», на ИП Мельников Сергей Петрович, шестьдесят первого года рождения.

Воронцов задержался взглядом на третьем. ИП Мельников. Фамилия ему ничего не говорила. Но он отметил для себя — пробить, кто такой, какой у него бизнес, нет ли пересечений.

В девять пятьдесят пришёл Игнатьев — выспавшийся, выбритый, в чистой рубашке. Воронцов оглядел его и хмыкнул.

— Денис, ты в гости собрался или к подозреваемому?

— А есть разница?

— Есть. К подозреваемому надо приходить так, чтобы он сразу понял — ты не в гости. Сними галстук.

Игнатьев молча снял.

К дому Циркуля подъехали в одиннадцать. Картинка была ровно такая, как описал Игнатьев: глухой кирпичный забор, ворота с домофоном и камерой, по верху — спираль колючей проволоки, на которой висели мокрые листья и обрывки целлофана. Дом не нувориша, а человека, который знает, кого и чего бояться. Воронцов нажал кнопку домофона.

— Кто? — раздался женский голос, молодой.

— Полиция. К Геннадию Игоревичу. Воронцов.

Молчание. Потом тот же голос, без интонации:

— Ждите.

Ждали минут пять. Воронцов знал — внутри сейчас идёт совещание. Хозяин смотрит в монитор, узнаёт. Прикидывает. Звонит адвокату. Адвокат говорит: впусти, по-нормальному, не дай повода. И только после этого — щелчок замка.

Калитка открылась. Их встретил парень лет тридцати, в спортивном костюме, с лицом, в котором никаких эмоций не было вообще, — ни злости, ни приветливости, ни любопытства. Профессиональное лицо. Молча кивнул на дом, пошёл впереди.

Внутри было тепло, пахло хорошим кофе и сигарами. Прихожая отделана деревом, на стене — головы каких-то рогатых животных, видимо, охотничьи трофеи. По коридору — в большую комнату, нечто среднее между гостиной и кабинетом: камин, кожаные кресла, большой стол, на столе — раскрытый ноутбук и фарфоровая чашка.

И в одном из кресел — он. Циркуль. Геннадий Игоревич Цыбуленко.

Воронцов посмотрел на него и подумал: время не пощадило никого. Двенадцать лет назад из клетки на Воронцова смотрел крепкий, поджарый мужик с быстрыми глазами и тяжёлыми руками. Сейчас в кресле сидел располневший, отёкший, с обвисшими щеками человек, у которого по виску шла косая седая прядь, а под глазами набухли мешки. Только глаза остались те же — внимательные, цепкие, всё видящие.

— Сан Сергеич, — сказал Циркуль негромко, не вставая. — Сколько лет, сколько зим.

— Здорово, Геннадий Игоревич, — кивнул Воронцов и сел в кресло напротив, не дожидаясь приглашения. Игнатьев остался стоять у двери. — Хорошо живёшь.

— Живу. — Циркуль развёл руками. — На пенсии, болячки да процедуры. Какая там жизнь. Кофе будешь?

— Не откажусь.

Это была игра. Циркуль показывал, что не боится. Воронцов показывал, что пришёл по-серьёзному, но без истерики. Парень в спортивном принёс ещё две чашки, поставил молча, ушёл, прикрыв дверь. Они остались втроём — двое за столом и Игнатьев у входа.

— По делу или соскучился? — спросил Циркуль, прихлёбывая.

— По делу.

— Слушаю.

Воронцов отхлебнул кофе. Кофе был хороший, дорогой.

— Кравцов Анатолий Викторович. Знал такого?

Циркуль свёл брови, как будто припоминал. Хорошо играл. Двенадцать лет на зоне и тридцать лет в этом ремесле научили его держать лицо так, что даже Воронцов не мог уловить — врёт или вспоминает на самом деле.

— Кравцов... — повторил Циркуль. — Подсказывай.

— Жил в моём подъезде. Сорок четыре года. Машины чинил. Тебе денег был должен — триста пятьдесят. По его записям, срок отдавать был позавчера.

— А, этот, — Циркуль кивнул и поставил чашку. — Толик. Толик-Жигуль, его так звали. Должен, не отрицаю. Сан Сергеич, ну ты ж сам понимаешь — это не запретное дело. Это гражданско-правовое. Дал в долг, взял расписку, проценты оговорили. Не отдаст — пойду в суд. У меня всё чисто, бумаги в порядке, я тебе любому юристу покажу.

— У него нашли бумажку. В гараже, где его убили. С твоей кличкой и суммой.

Циркуль замолчал. Поправил часы на запястье — массивные, золотые. Подумал.

— Где его убили — это меня не касается, — сказал он медленно. — Куда он мою бумажку дел — это его дело. Может, в карман себе сунул, чтоб не забыть. Я ему расписку выдавал на встрече, копию ему отдал. Что он с ней делал — спрашивай у него. А, не у кого спросить. — Циркуль развёл руками с грустной улыбкой. — Жаль человека, конечно. Невезучий был.

— Так ты в курсе, что его убили?

— А кто ж не в курсе. Район маленький, слухи летят.

— И где ты был ночью с воскресенья на понедельник?

Циркуль медленно улыбнулся. Улыбка была неприятная — старая, заученная улыбка человека, который этот вопрос слышал в своей жизни раз пятьдесят.

— Дома был, Сан Сергеич. Здесь. С женой. Жена подтвердит, охрана подтвердит, камеры подтвердят — у меня запись с воскресенья сохранена, заберёшь, посмотришь. Не выходил никуда, давление подскочило, я даже скорую вызывал в десять вечера. Бригаду найдёшь, врач подтвердит. Всё чисто.

Слишком гладко. Слишком готово. Циркуль знал, что к нему придут, и заранее построил себе алиби. Может, реально болел и реально скорую вызывал. А может, болезнь была срежиссирована именно для алиби. Воронцов прекрасно понимал, что вытряхнуть из такого алиби что-то — задача на недели.

— А долг ты собирался выбивать как? — спросил он. — Толик не отдал в срок.

— А никак, — пожал плечами Циркуль. — Я ему время хотел дать ещё. Парень нормальный, работящий, отдал бы. Я не зверь, Сан Сергеич, ты меня знаешь.

— Я тебя знаю, — согласился Воронцов. — Поэтому и не верю.

Циркуль улыбнулся опять.

— Это твоё право. Твоё дело меня не любить. Моё дело — соблюдать закон. Я двенадцать лет своё отсидел, по твоей, между прочим, милости, и больше не хочу. Зачем мне на старости лет махать арматурой? У меня здоровье. У меня внуки. Я нынче пенсионер с лицензией на травмат, плачу налоги.

— Циркуль, — сказал Воронцов, наклоняясь чуть вперёд. — А скажи мне одну вещь. Ты Толику долг прощал в обмен на квартиру?

Циркуль не вздрогнул. Не моргнул. Но Воронцов, восемнадцать лет, смотревший на таких в упор, увидел: попал. На какую-то долю секунды в глазах напротив проскочило не удивление даже, а раздражение. Раздражение человека, у которого зацепили ту самую тему, которую он надеялся обойти.

— Какую квартиру? — переспросил Циркуль ровно.

— Ту самую. На пятом этаже. Соседи слышали, как с ним по телефону разговаривали про квартиру. И ему, и я думаю, не только ему. Кто заходил к нему, Гена? Кто хотел его метры?

Циркуль молчал секунд десять. Потом сказал — медленно, выбирая слова, как ходят по льду:

— Сан Сергеич. Я тебе вот что скажу. По-стариковски. По-доброму. Ты сейчас лезешь не туда, куда надо. Толика убили не из-за моих трёхсот пятидесяти. Это я тебе говорю как человек, который этот мир знает изнутри. Из-за моих трёхсот пятидесяти не убивают — это копейки, размен. Если хочешь — забери у меня все его расписки, прикрою долг, спишу. Мне без разницы.

— Из-за чего же тогда?

— А вот это уже не моё дело. И тебе советую: не лезь. У тебя погоны, у тебя пенсия впереди. Ты мужик неплохой, я зла на тебя не держу, я тогда сам облажался — поделом мне. Но в это дело — не лезь.

Это была не угроза. Угроза прозвучала бы по-другому. Это было предупреждение — то самое предупреждение, которое старый волк делает молодому, не из жалости, а потому, что молодому не место там, куда он сунулся.

Воронцов выдержал паузу. Допил кофе. Поставил чашку.

— Запись с камер дашь?

— Заберёшь у Артёма на выходе. Я ему скажу.

— И список тех, кто Толику ещё был должен или кому он был должен — если знаешь.

— Не знаю. Толик мне не отчитывался, у меня одно дело с ним было. Что у него с другими — без понятия.

Воронцов встал. Игнатьев у двери шевельнулся. Циркуль не поднялся, только проводил их взглядом.

— Сан Сергеич, — окликнул он уже в спину. — А дворника-то ты куда дел?

Воронцов остановился. Медленно повернулся. Циркуль смотрел на него спокойно, прихлёбывая кофе.

— Какого дворника? — спросил Воронцов так же спокойно.

— Колесникова. Семёна Аркадьевича. Дом-то у него в Перово пустой со вчерашнего вечера. Соседи беспокоятся. Я ж по-доброму спрашиваю. Дед-то старый, мало ли.

Воронцов смотрел на него три секунды. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, которой улыбался всегда, когда понимал, что попал в самую гущу и обратной дороги уже нет.