Мария Марцева – Ментовские будни. Пыль на погонах (страница 6)

— А утром почему смолчали?

— Испугался, — сказал дед просто. И поднял на Воронцова глаза — выцветшие, слезящиеся, но в эту минуту неожиданно ясные. — Испугался я, Сан Сергеич. Потому что знаю — из-за чего его. И знаю, что если скажу, то и мне... — Он не договорил, опять потянулся за стаканом.

Воронцов замер, не дав ему допить — мягко придержал руку старика. Не грубо, по-доброму, но твёрдо.

— Семён Аркадьевич. Сейчас — самое важное. Вы выпьете потом, я обещаю, и я вас домой отвезу сам, на машине. Но сейчас скажите. Из-за чего его? Что вы знаете?

Дед опустил руку. Облизнул губы.

— Квартира, — сказал он. — Из-за квартиры всё. Толик мне жаловался, недели две назад вот тут сидели. Говорит, прижали его. Долг повесили, а потом сказали — долг простим, если квартиру перепишешь. А квартира — она не его одного. Там, говорит, доля материна, и сестрина, и ещё какая-то путаница. Он мне всё пытался объяснить, я уж и не упомнил толком. Но суть — квартиру у него выбивают через долг. И сестра в этом замешана, говорил. Сестра родная. Он её... он её боялся, Сан Сергеич. Родную сестру боялся пуще тех бандитов. «Она, — говорит, — Аркадьич, страшнее любого Циркуля. Циркуль хоть понятный, а она — нет».

Воронцов медленно выдохнул дым. Вот оно. То, что он чуял с самого начала. Долг — это была верхушка. Под ней — квартира. А под квартирой — семья.

— Циркуля он называл? — переспросил Воронцов, чтобы убедиться.

— Называл. Это к нему он, дурак, за деньгами полез. А зачем — я так и не понял. Денег ему вдруг понадобилось много, прям горело. На что — не сказал. Я думал, проигрался, где или влип во что. А теперь думаю — может, это и была ловушка. Может, его специально под долг подвели, чтоб квартиру забрать.

— Кто подвёл?

Дед посмотрел на дверь сторожки. Понизил голос почти до шёпота, хотя кругом на километр не было ни души, кроме ржавых гаражей.

— Не знаю кто. Но в воскресенье, когда джип-то этот чёрный приезжал... человек, который из него вышел и по рядам пошёл, — он к сто сорок седьмому пошёл. Я соврал утром, что не разглядел, куда. Разглядел. К Толиковому боксу. Постоял, подёргал замок — закрыто было, Толика-то ещё не было. И ушёл. А вечером, видать, вернулись. Уже когда Толик пришёл.

— А человек этот — мужчина, женщина?

— Мужик. Крупный. В куртке тёмной, с капюшоном. Лица не видал, врать не буду.

Куртка тёмная, капюшон. Точно, как у того, кто сиганул из Толиковой квартиры через окно. Совпадение? Воронцов не верил в совпадения, но и хвататься за первое сходство не спешил. Курток с капюшонами в Москве — миллион.

— Семён Аркадьевич, — сказал он. — Спасибо вам. Вы сейчас сделали больше, чем целый отдел за день. Но я вас попрошу. Это всё, что вы рассказали, повторить под протокол. Официально. Я понимаю, что вы боитесь. Но без бумаги ваши слова — это просто слова, их к делу не пришьёшь.

Дед сжался.

— Боюсь, Сан Сергеич. Честно боюсь. Я старый, мне терять нечего, вроде. А страшно. Толика вон... за что? За квартиру эту проклятую.

— Я вас прикрою, — сказал Воронцов. И сам поморщился внутренне — потому что знал цену таким обещаниям. Прикрыть свидетеля по-настоящему он не мог. Не было у него для этого ни людей, ни ресурсов, ни программы защиты, как в кино. Мог только пообещать. И надеяться, что обойдётся. — Я вас отвезу домой, оформим протокол спокойно, без свидетелей. И никто пока не будет знать, что вы вообще что-то рассказали. Дайте мне время найти убийцу — а там и говорить уже не о чем будет.

Дед долго смотрел на него. Потом кивнул, тяжело.

— Ладно. Раз обещаете. Везите, Сан Сергеич. Только дайте уж допить. Для смелости.

Воронцов кивнул, отпустил его руку. Дед допил стакан одним глотком, крякнул, утёр рот. Поднялся, шатнувшись, нашарил на гвозде телогрейку.

Они вышли из сторожки. Мокрый снег уже начался — мелкий, противный, лип к лицу, таял. Воронцов помог старику добраться до машины, усадил на переднее сиденье. Сел сам, завёл двигатель, включил печку. Дед привалился к окну, прикрыл глаза. От него крепко тянуло водкой и старостью.

Воронцов тронулся, выруливая со двора кооператива на Кабельную. И уже на повороте, бросив взгляд в зеркало, заметил то, от чего внутри неприятно похолодело — то самое чувство, которое за восемнадцать лет ни разу его не обмануло.

Сзади, метрах в ста, от обочины медленно отделился автомобиль и пошёл за ними. Тёмный. Большой. С тонированными стёклами.

Чёрный джип.

Воронцов не подал виду. Только чуть крепче сжал руль, прибавил газу самую малость, чтобы не спугнуть, и краем рта, не поворачиваясь к задремавшему деду, тихо проговорил:

— Ну здравствуй. А я тебя как раз искал.

Джип держал дистанцию. Не приближался, не отставал. Просто ехал следом — спокойно, уверенно, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. Три семёрки на номере Воронцов разглядеть пока не мог — далеко, грязь, мокрый снег на заднем стекле. Но и без номера всё было ясно.

Их вели. И вели, похоже, давно. С того самого момента, как он вышел из сторожки с дедом.

Воронцов скосил глаза на спящего старика. На обветренное лицо, на дрожащую даже во сне руку, на шапку с поднятым ухом. Свидетель поневоле. Человек, который ничего не хотел, кроме как мести двор за копейки и пить водку по вечерам в своей сторожке. И который теперь, сам того не желая, стал самым опасным человеком в этом деле.

— Держись, Семён Аркадьевич, — сказал Воронцов тихо и свернул в проходной двор, прочь от чёрного джипа. — Мы с тобой ещё повоюем.

В зеркале джип качнулся, тоже поворачивая. И прибавил скорость.

Глава 5. Старый знакомый

Чёрный джип сидел на хвосте плотно. Воронцов вильнул в первый же двор — узкий, заставленный машинами, с двумя выездами, — проскочил между мусорными баками, чиркнув боком о чей-то «Логан», и вылетел на параллельную улицу. Джип сунулся следом, но между баками не пролез — задом сдавал к выезду. Этих секунд Воронцову хватило, чтобы свернуть в арку, потом ещё раз направо, потом налево и нырнуть в тупиковый дворик, где он заглушил мотор и выключил фары.

Сидели тихо. Дед посапывал на пассажирском, ничего не заметив, — и слава богу. Воронцов смотрел в зеркало заднего вида минуты три. Никто не проехал. Оторвались.

— Дёшево отделались, — пробормотал он себе под нос и закурил, опустив стекло на сантиметр.

Везти деда в Перово было нельзя. Раз его пасли — значит, знают, где он живёт. Воронцов прокрутил в голове варианты. К себе в отдел везти — глупо, там старика к утру обработают по полной, выжмут протокол, и завтра в его сторожке станет известно пол району, что Колесников «настучал». В гостиницу — на казённые деньги? Смешно. Тогда оставалось одно — к свояку в Кузьминки. Был у Воронцова такой свояк, Витя, муж сестры, мужик молчаливый и непьющий, работал ночным сторожем на каком-то комбинате, днём спал, жил один в двушке. Воронцов набрал.

— Вить. Привет. Надо человека на пару суток приютить. Старика. Тихий, безвредный, выпивающий. По работе.

Витя помолчал, как всегда, обдумывая каждое слово.

— Привози. Только без водки в дом.

— Бутылку я ему сам выдам по графику, не переживай.

Через час Семён Аркадьевич, ничего толком не понимающий, но уставший сопротивляться, сидел на чужой кухне в Кузьминках и пил чай из чужой кружки. Воронцов взял с него обещание никуда не выходить, не звонить с незнакомых номеров и не открывать дверь никому, кроме Вити и него самого. Дед кивал. По лицу его было видно — он впервые за день начинает понимать, что вляпался по-настоящему.

— Семён Аркадьевич, — сказал Воронцов на прощание, присев перед ним на корточки, как перед ребёнком. — Завтра я приеду со следователем, оформим протокол. Здесь, по-тихому. Ваши слова — это не для бумажки. Это для того, чтобы поймать тех, кто Толика убил. Договорились?

— Договорились, — пробормотал дед. — Сан Сергеич... а вы сами-то — как? У вас же сейчас тоже хвост.

Воронцов усмехнулся. Старик-то соображал получше, чем казался.

— Я как-нибудь. У меня корки и пистолет. А вы тут сидите.

Он вышел на улицу уже в седьмом часу. Темнело — рано, по-мартовски, мокро. Мокрый снег превратился в обычный дождь, и фонари расплывались в нём радужными кляксами. Воронцов сел в машину, посидел минуту, собираясь с мыслями. Потом набрал Игнатьева.

— Денис. Ты Циркуля посмотрел?

— Посмотрел, Сан Сергеич. Дом серьёзный, кирпич, два этажа, забор глухой. Камера над воротами — настоящая, не муляж. Во дворе — две машины. Белый «Лексус» и серый «Туарег». Чёрного джипа нет.

— Точно нет?

— Точно. Я три круга сделал вокруг, проверил соседние дворы. Чёрного джипа поблизости — ноль.

Воронцов нахмурился. Это, конечно, ещё ничего не значило — джип мог стоять у кого-то из людей Циркуля, а не у самого хозяина. Но всё же. Картинка опять не складывалась гладко, и Воронцов от этого даже чуть успокоился. Гладкая картинка в его работе всегда была признаком того, что её кто-то рисует специально.

— Ладно. Завтра с утра — к деду, в Кузьминки. Адрес скину. Со следователем, по-тихому, на нашей машине. А сейчас домой, спать. Завтра пойдём к Циркулю.

— Готовиться как?

— Никак. Просто будь к десяти в отделе.

Дома Воронцов выпил сто пятьдесят водки, поел холодных пельменей прямо из кастрюли, лёг на диван, не раздеваясь и проспал восемь часов без сновидений. Тело отказывалось работать дальше без отключения. В половине шестого утра он встал, побрился, выпил кофе, посмотрел в окно. Дождь кончился, но небо опять висело серое — будто его и не меняли со вчера.