Мария Марцева – Ментовские будни. Пыль на погонах (страница 5)

— Слюна — это хорошо, — сказал Воронцов. — Если этот придурок есть в базе, мы его вычислим. А он, судя по тому, как лихо по пожарной лестнице сиганул, в базе наверняка есть.

— Если есть, — поправил Зимин рассудительно. — А может, и не быть. Курил-то — может, и не убийца вовсе. Может, кореш покойного зашёл за своими долгами или за бутылкой и испугался.

— Кореш бы не сиганул в окно при слове «полиция», а сказал бы: меня отделали так, что человек остался инвалидом. Тогда Воронцов землю рыл, чтобы доказать причастность Цыбуленко, — и доказал. Циркуль сел. На суде, помнится, смотрел на Воронцова из клетки долгим, нехорошим взглядом и сказал, когда уводили: «Свидимся ещё, начальник. Жизнь, она длинная».

— Я, — сказал Воронцов наконец. — Я его тогда закрывал. Лет на семь, если память не врёт. Вот и свиделись, Геннадий Игоревич.

Игнатьев присвистнул.

— Это что ж получается. Сначала с потерпевшим вы соседи, теперь с главным подозреваемым старые знакомые. Сан Сергеич, да это не дело, это семейный праздник какой-то.

— Угу, — буркнул Воронцов и закурил, хотя в кабинете курить было нельзя. — Праздник со слезами на глазах. — Он затянулся, выпустил дым в приоткрытую форточку. — Знаешь, Денис, что мне в этом не нравится больше всего?

— Что?

— А то, что, если Циркуль действительно убил Толика из-за долга — это глупо. Зачем убивать должника? С мёртвого денег не возьмёшь. Должника пугают, ломают пальцы, отбирают квартиру, машину — что угодно. Но не убивают. Мёртвый должник — это убыток. А Циркуль за столько лет в этом бизнесе человек битый, считать умеет. Он бы Толика выпотрошил до нитки, но живым оставил, чтобы тот ещё работал и отдавал.

— Так, может, не специально. Перестарался на «разговоре». Бывает же.

— Бывает, — согласился Воронцов. — Но арматурой по виску — это не «перестарался». Это бьют, чтобы убить. — Он раздавил окурок в пустой консервной банке, служившей в кабинете пепельницей. — Нет, Денис. Тут или Циркуль ни при чём, и кто-то очень удобно подкинул нам его кличку на бумажке. Или Циркуль при чём, но дело не в долге. А в чём-то другом.

— В чём?

Воронцов вспомнил слова бабки Клавдии. «Квартирой попрекали его. Кто-то говорил: квартира, мол, не твоя одна».

— Не знаю пока, — сказал он. — Но чует моё сердце, что упрёмся мы не в долг. А в квадратные метры. В этом городе из-за квадратных метров режут чаще, чем из-за денег и баб вместе взятых. — Он встал, накинул куртку. — Поехали, Денис. Навестим старого друга. Любопытно мне на него посмотреть. Двенадцать лет всё-таки не виделись. Соскучился, поди.

Игнатьев усмехнулся, поднимаясь.

— А он по вам, думаете, соскучился?

— О, по мне-то он точно соскучился, — сказал Воронцов, гася улыбку. — Он мне на суде обещал свидеться. Вот, выходит, и сдержал слово. Только надо ещё понять — он меня в гости позвал или это я к нему незваный пришёл.

Они вышли из кабинета. За окном по-прежнему висело серое мартовское небо, и снег во дворе отдела таял, превращаясь в грязные ручьи, утекавшие в решётку ливнёвки. Воронцов посмотрел на эти ручьи и подумал, что вот так же утекает время по этому делу. Первые сутки. Самые важные. А ясности — ноль. Только бумажка, тетрадка, окурок да старый знакомый с долгой памятью.

Долговая яма, в которую угодил Толик Кравцов, оказывалась глубже, чем выглядела с краю. И у Воронцова было нехорошее предчувствие, что на дне этой ямы он найдёт совсем не то, что ожидал.

Глава 4. Свидетель поневоле

К Циркулю в тот день они так и не доехали. Воронцов уже взялся за ручку дверцы своей «десятки», когда зазвонил телефон. Высветился незнакомый номер. Воронцов помедлил секунду — он не любил незнакомые номера, ничего хорошего они обычно не сулили, — но снял.

— Воронцов, — буркнул он.

В трубке кто-то дышал. Тяжело, с присвистом. Потом раздался знакомый хриплый голос:

— Это... Семён Аркадьевич я. Дворник. Вы карточку давали.

— Семён Аркадьевич, — Воронцов сразу сменил тон, потеплел. — Слушаю вас.

— Я тут... — Старик замялся, было слышно, как он сглатывает. — Я вспомнил кое-что. По машине. По той, чёрной. Только не по телефону бы. Вы говорили, подъедете.

— Подъеду, — сказал Воронцов быстро. — Сейчас подъеду. Вы где, дома, в Перово?

— Нет, я тут ещё, в кооперативе. Не ушёл. Дома сидеть не могу, понимаете... Перед глазами стоит он, Толик-то.

— А вы его знали? — Воронцов насторожился. — Толика?

В трубке снова повисла пауза, на этот раз дольше.

— Знал, — сказал наконец дед совсем тихо. — Знал я его. Вы приезжайте, Сан Сергеич. Я тут, в сторожке у ворот. Только... один приезжайте, ладно? Не люблю я, когда толпой.

— Один так один, — сказал Воронцов. — Двадцать минут.

Он отключился, посмотрел на Игнатьева.

— Дед мне звонит. Дворник. Что-то вспомнил, говорит. И, похоже, Толика знал не так шапочно, как утром сказал. Денис, ты дуй один к Циркулю. Не на разговор пока — на разведку. Посмотри, что за дом, машины какие во дворе, есть ли тот самый чёрный джип. По возможности — номера перепиши. Сам в дом не лезь, понял? Просто оцени. К Циркулю мы вместе пойдём, и не сегодня.

— А чего так? — удивился Игнатьев. — Чего тянуть?

— А того, Денис, что Циркуль — не Толик. К нему голым задом не суются. Он за двенадцать лет, что я его не видел, не помолодел, но и не поглупел. Если он замешан — спугнём, и всё, концы в воду. Если не замешан — он мне устроит концерт с адвокатом и жалобой в прокуратуру за то, что я его без оснований кошмарю. Я его знаю. Поэтому сначала — фундамент. Дворник, потом тетрадка, потом ДНК с окурка. А Циркуль — последним. С козырями на руках.

Игнатьев кивнул, хотя по лицу было видно — молодая кровь рвётся в бой. Это пройдёт, подумал Воронцов в который раз. Сядет он со временем, как и все, и научится ждать. Жалко даже. Энтузиазм — штука редкая, в этой работе изнашивается быстро.

Они разъехались. Воронцов гнал обратно к кооперативу «Сигнал», и небо над ним так и не разъяснилось — всё то же мокрое, серое, безнадёжное. По радио передавали, что к вечеру обещают мокрый снег с дождём. Воронцов выключил приёмник. Думал.

Дед знал Толика. Утром этого не сказал — наоборот, разыграл постороннего, который наткнулся на чужого мертвеца. Зачем? Вариантов было два, как обычно. Либо дед чего-то боится и теперь решился. Либо дед сам в чём-то замешан и теперь хочет первым прибежать и наговорить с три короба, увести в сторону. Воронцов за восемнадцать лет навидался и тех, и других. Свидетели, которые сами прибегают, — самые мутные. Но и самые ценные, если уметь их слушать.

Сторожка у ворот кооператива представляла собой будку из бытовочного вагончика, проржавевшего по углам, с маленьким окошком и трубой буржуйки, из которой вился сизый дымок. Воронцов постучал, толкнул дверь. Внутри было тесно, жарко и накурено. У буржуйки на табуретке сидел Семён Аркадьевич, всё в той же шапке с поднятым ухом, и держал в руках стакан — на этот раз не с чаем. По запаху Воронцов сразу определил: водка. Дед уже принял грамм сто пятьдесят, для храбрости.

— Садитесь, Сан Сергеич, — кивнул дед на второй табурет. — Вот, я уж тут... согрелся маленько. Будете?

— На службе, Семён Аркадьевич, — мягко отказался Воронцов, садясь. — А вы пейте, если душа просит. Сегодня день такой, что можно.

Старик благодарно кивнул, отхлебнул. Руки у него снова дрожали — то ли с похмелья, то ли от нервов, то ли от старости. Воронцов не торопил. Достал сигареты, закурил, протянул пачку деду — тот взял, и эта маленькая общность, дым на двоих в тесной прокуренной будке, сделала своё дело. Между ними протянулась ниточка.

— Вы утром сказали, что машину видели, — начал Воронцов негромко. — А по телефону — что вспомнили про неё. Что вспомнили?

— Номер, — сказал дед. — Не весь. Но три цифры запомнил. Семь-семь-семь. Подряд. Я ещё подумал — блатной номер, у наших таких отродясь не было. И буквы... одна вроде «о». А может, и не «о». Но семёрки точно, три штуки.

Воронцов записал в блокнот. Три семёрки — это уже зацепка. Таких номеров по Москве не сказать, что много, и, если джип проходил где-нибудь по камерам на въезде в район или на трассе — его можно вычислить.

— Хорошо, Семён Аркадьевич. Очень хорошо. — Он помолчал, затянулся. И сказал, глядя в маленькое окошко, не на деда — чтобы тому легче было: — А теперь скажите мне про Толика. Вы ж его знали. Утром не сказали. Почему?

Старик вздрогнул, поперхнулся дымом, закашлялся. Долго кашлял, утирая выступившие слёзы тыльной стороной ладони. Потом поставил стакан на пол, у ноги, и ссутулился ещё больше.

— Откуда вы... — начал он и махнул рукой. — А, ну да. Работа у вас такая. Видите людей насквозь.

— Не насквозь, — честно сказал Воронцов. — Просто слышу, когда человек чего-то недоговаривает. Вы недоговариваете, Семён Аркадьевич. С самого утра. Это не упрёк. Это я вам помочь хочу. И Толику. Ему уже не поможешь по-настоящему, но хоть найти того, кто его. Это ведь тоже помощь, правда?

Дед молчал долго. Буржуйка потрескивала. За тонкой стенкой вагончика шумел ветер, и где-то опять, в третий раз за день, прогрохотала электричка — кооператив жил в ритме железной дороги, под перестук колёс.

— Толик мне... — Семён Аркадьевич запнулся. — Толик тут бывал. Часто. Это бокс-то, сто сорок седьмой — он его держал. Не свой, на чужого деда оформлен, но держал он. Машины там чинил по-тихому, без всякого сервиса, по знакомству, дешевле. И мне иногда трёшку подкинет, пятёрку — за то, что присмотрю, что чужих не пущу. Мы с ним, считай, приятельствовали. Выпивали тут, в этой вот сторожке, не раз. Хороший был мужик, Сан Сергеич. Незлой. Невезучий только. Прямо вот невезучий по жизни, как заговорённый.