Мария Марцева – Ментовские будни. Пыль на погонах (страница 4)

— А Толика-то нашего, говорят, нету, — сказала вторая бабка, Клавдия, понизив голос до заговорщицкого. — Не ночевал. Машина милицейская утром приезжала, я видела. Случилось чего?

Вот это сарафанное радио. Ещё тело в морг не довезли, а в подъезде уже всё знают. Воронцов присел на край лавочки, достал сигареты. Предложил бабкам — те замахали руками, но с уважением. Закурил сам.

— Случилось, Клавдия Ивановна, — сказал он негромко. — Нет больше Толика. Убили его.

Бабки ахнули в один голос, прижали руки к щекам. Но Воронцов видел: за ужасом в их глазах загорелся ещё и тот особый огонёк — азарт. Большое событие. Будет о чём говорить весь следующий год.

— Господи, — выдохнула Зинаида. — Да как же... Кто ж его?

— Это я и выясняю, — сказал Воронцов. — Поэтому, девчата, помогите. Вы про него больше моего знаете. Что за человек был Толик? Чем жил?

И бабки заговорили. Перебивая друг друга, поправляя, споря по мелочам — но в целом картина складывалась. Анатолий Кравцов, сорок четыре года, жил в сорок третьей квартире лет одиннадцать-двенадцать. Раньше жил с женой, Светланой, но та года три как съехала — то ли развелись, то ли разъехались, бабки сами толком не знали, но склонялись к тому, что «гулял он, вот она и ушла». Детей не было. Работал Толик то тут, то там — последнее время, кажется, в автосервисе, машины чинил, руки у него были золотые. Но и пил. Не запойно, но регулярно. И в последние полгода-год — бабки тут переглянулись — стал какой-то нервный. Дёрганый.

— Денег он искал, — сказала вдруг Клавдия уверенно. — Точно тебе говорю, Сан Сергеич. Я как-то слышала, он по телефону на лестнице кричал. Мол, отдам, отдам, дай срок. И матерился. А потом квартирой попрекали его.

— Как попрекали? — насторожился Воронцов.

— А вот так. Я не подслушивала, не подумай, — Клавдия поджала губы, — само в уши лезло, он громко орал. Кто-то ему говорил: квартира, мол, не твоя одна, а ты её... что-то такое. Про квартиру был разговор. Точно про квартиру.

Воронцов докурил. Квартира. Долг. Бумажка с буквой «Ц». Чёрный джип. Жена Светлана, которая, может статься, та самая Светлана Кравцова, что платит взносы за старый гаражный бокс.

— А Светлана, где сейчас, не знаете?

Бабки развели руками. В Подмосковье где-то, говорили. То ли в Балашихе, то ли в Реутове. Точно не знали.

— А сестра у Толика была? Или брат?

— Сестра была, — кивнула Зинаида. — Приезжала иногда. Старше его, серьёзная такая женщина, на машине. Они с Толиком, по-моему, не очень ладили. Один раз тут, у подъезда, чуть не разругались — она ему что-то выговаривала, он ей грубил. Из-за чего — не слышала.

— Имени её не знаете?

— Нет. Но машина у неё приметная — красная такая, маленькая, иностранная. Раза три-четыре приезжала за год.

Воронцов поднялся с лавки, поблагодарил. Бабки смотрели на него с надеждой — что он останется, расскажет подробности, но он уже шёл к подъезду. У него было то самое чувство, ради которого, наверное, он и держался в этой работе восемнадцать лет, несмотря ни на что. Чувство, когда из разрозненных кусочков — бумажки, гаража, испуганного деда, болтливых бабок — начинает проступать форма. Ещё смутная, ещё без лиц. Но уже форма.

Он поднялся на пятый этаж пешком — лифта в хрущёвке не было отродясь. Постоял на площадке. Две двери напротив: его, обитая старым дерматином, и Толикова — железная, с двумя замками. Воронцов достал из пакета ключи, изъятые из кармана покойного. Опечатывать квартиру официально будут позже, со следователем и понятыми, но заглянуть, оценить — это можно и нужно сейчас.

Он вставил первый ключ в верхний замок, повернул. Потом нижний. Дверь поддалась. И в тот момент, когда она приоткрылась, Воронцов уловил то, чего быть не должно: из квартиры тянуло свежим табачным дымом. Не застоявшимся, не вчерашним. Свежим.

Кто-то курил здесь только что.

Воронцов замер. Рука сама собой легла туда, где под курткой висела кобура. Он толкнул дверь чуть сильнее — и услышал в глубине квартиры, в комнате, торопливые шаги и звук открываемого окна.

— Стоять! Полиция! — рявкнул Воронцов и рванул внутрь.

Глава 3. Долговая яма

Воронцов влетел в квартиру, выдернув пистолет, и в три шага оказался в коридоре. Слева — кухня, прямо — комната, дверь приоткрыта. Из комнаты тянуло табаком и холодом — окно уже было распахнуто настежь. Он рванул туда, выставив ствол, рявкнул ещё раз:

— Стоять, мать твою!

Но в комнате уже никого не было. Только колыхалась тюлевая занавеска на сквозняке, да на подоконнике лежала недокуренная сигарета, дымившаяся прямо на крашеной деревяшке, прожигая в ней очередную чёрную бороздку. Воронцов подскочил к окну, высунулся.

Пятый этаж. Но прямо под окном, метром ниже, тянулся широкий бетонный козырёк над подъездом, а с него — пожарная лестница, ржавая, но крепкая. По ней, уже спрыгнув на землю, улепётывал человек в тёмной куртке с накинутым капюшоном. Бежал быстро, не оглядываясь, вильнул за угол дома — и пропал.

— Чёрт, — выдохнул Воронцов.

Гнаться было бессмысленно. Пока он добежит по лестнице с пятого этажа, гость будет уже за два двора отсюда. Воронцов спрятал пистолет, постоял у окна, переводя дыхание и злясь на себя. Сорок два года, отпуск, мягкое брюхо, прокуренные лёгкие — какие тут погони. Молодой бы рванул следом, может, и достал. А он только сипел, как старый чайник.

Он вернулся к подоконнику, взял двумя пальцами недокуренную сигарету, осмотрел. Дешёвая, без фильтра почти, «Прима» или что-то в этом роде. Прижёг бы — а тут вон, кто-то опередил. Воронцов огляделся.

В квартире кто-то побывал не для того, чтобы покурить у окошка. Шкаф в комнате был открыт, вещи перевёрнуты, на полу — выпотрошенные ящики из комода, бумаги, какие-то квитанции, фотографии. Кто-то искал. И, судя по тому, как нервно швыряли всё подряд, искал торопливо и не нашёл — иначе не сбежал бы через окно при первом же звуке ключа в замке.

Воронцов достал телефон, набрал Игнатьева.

— Денис. Ты ещё в гаражах?

— Уже выезжаю, Сан Сергеич.

— Меняй планы. Дуй ко мне домой, адрес знаешь. В Толиковой квартире был чужой. Сбежал через окно по пожарной лестнице, я не догнал. Вызывай эксперта сюда, надо снять отпечатки, окурок изъять. И следователю позвони, пусть оформляет осмотр по-нормальному, я тут уже наследил.

— Понял, еду.

Воронцов убрал телефон, прошёлся по квартире, заложив руки за спину, чтобы случайно ничего не трогать. Двухкомнатная, точная копия его собственной — те же стены, та же планировка, тот же серый свет из окна. Только обстановка победнее и неряшливее. Холостяцкая берлога мужика, у которого жизнь пошла под откос. Пустые бутылки в углу кухни. Гора немытой посуды в раковине, покрытая засохшим жиром. На стене — выцветшая фотография: Толик, помоложе лет на десять, в обнимку с миловидной женщиной у моря. Светлана, наверное. Бывшая жена. Когда-то у них было море, отпуск, объятия. А теперь — гараж, арматура и чёрный мешок.

Воронцов знал это чувство. У него самого после развода квартира лет пять выглядела примерно так же. Разница была только в том, что он не пил каждый день и мыл посуду хотя бы раз в неделю. Хотя кто его знает, чем бы всё кончилось, не будь работы. Работа держала. Толика, похоже, не держало ничего.

Он заметил на полу, среди разбросанных бумаг, тетрадку — обычную, школьную, в клетку, с потрёпанной обложкой. Воронцов присел на корточки, перевернул несколько страниц авторучкой, не касаясь руками. И присвистнул.

Это была долговая тетрадь. Записи карандашом и ручкой, разными чернилами, в разное время. Даты, суммы, какие-то имена и клички. «Серому — 15, отдал». «Петровичу за резину — 8». А вот, ближе к концу, несколько раз подряд, обведённое и подчёркнутое: «Циркуль — 350». И ниже: «срок до 20-го». А двадцатое — это было вчера. Воскресенье. День, когда Толик пошёл в гараж и не вернулся.

— Циркуль, — сказал Воронцов вслух. — Вот тебе и «Ц».

Бумажка из гаража. Триста пятьдесят. Буква «Ц». Всё сходилось так аккуратно, что Воронцову стало почти неуютно. Когда всё сходится слишком легко, опытный опер начинает чесаться. Но проверить версию надо было в любом случае, и Циркуль был отличной отправной точкой.

Циркуль. Кличка была Воронцову знакома. Он покопался в памяти — и где-то на краю всплыло: район знал такого. Местный делец из тех, что в девяностые начинали с рэкета, в нулевые перешли на «крышевание» рынков и автосервисов, а сейчас, постарев, осели на ростовщичестве и мелком криминальном бизнесе. Давал в долг под бешеный процент тем, кому в банке не дали бы и копейки, — алкашам, игрокам, неудачникам вроде Толика. И выбивал потом так, что мало не казалось.

Воронцов поднялся, постоял. Чувство, что всё складывается слишком гладко, не уходило. Кто-то рылся в квартире. Кто-то забрал телефон из гаража. Если бы Циркуль просто проломил должнику голову — зачем потом лезть в квартиру и переворачивать всё вверх дном? Что искал? Ту самую тетрадку? Или что-то ещё?

Игнатьев приехал минут через двадцать, привёз эксперта — на этот раз не Михалыча, а молодую девушку-криминалиста по имени Оля, деловитую, в очках, с чемоданчиком. Подъехал и следователь — Зимин, флегматичный мужик лет пятидесяти, которого Воронцов уважал за то, что тот не строил из себя начальника и не мешал работать. Квартиру оформили честь по чести, всё запротоколировали. Окурок Оля упаковала отдельно — с него можно было снять слюну на ДНК.