Мария Марцева – Ментовские будни. Пыль на погонах (страница 3)

— Вчера до полудня. Воскресенье — короткий день у меня.

— Видели кого вчера? Из тех, кто тут не часто бывает?

Старик подумал. Поморщился, как будто что-то его кольнуло.

— Видел машину. Чёрная такая, большая. Джип, что ли. Стояла вон там, у поворота к десятому ряду. Я ещё подумал — чего это, новая. У нас тут таких не ездит, у нас тут «жигули» в основном да «москвичи» древние.

— Во сколько это было?

— Часов в одиннадцать утра, около того. Я ещё там был.

— Запомнили что-нибудь? Номер, может?

— Какой там номер, я и марку толком не знаю. Чёрный, большой, четыре двери. Стёкла тёмные.

— Людей видели?

Семён Аркадьевич снова отпил, посмотрел в окно. На лбу у него выступила едва заметная испарина, и Воронцов это отметил. Не торопил.

— Видел, — сказал старик наконец. — Двое из неё вышли. Один сел обратно, остался. А другой пошёл по рядам. Куда — не знаю, я не подсматривал.

— Как выглядел тот, который пошёл?

— А вот этого не скажу. — Дед посмотрел на Воронцова, и Воронцов понял: скажет, но не сейчас. — Далеко было, не разглядел.

Воронцов кивнул, не настаивая. Достал визитку, написал на обороте свой мобильный, протянул деду.

— Семён Аркадьевич. Вы сейчас отдохните. Если вспомните что — звоните. В любое время. И вот ещё что. Я с вами ещё подойду, может, сегодня к вечеру, может, завтра. Хорошо?

— Хорошо, — кивнул старик и спрятал визитку во внутренний карман куртки.

Воронцов вылез из машины. В лицо ему ударил мокрый ветер с насыпи, на которой уже грохотала, проползая, утренняя электричка. Воронцов глубоко вдохнул этот ветер, постоял, посмотрел в сторону бокса сто сорок семь.

Толик Кравцов. Сосед. Бумажка с цифрой триста пятьдесят и буквой «Ц». Чёрный джип с тёмными стёклами, который дед видел, но «не разглядел». Понедельник, восемь утра, конец отпуска.

— С возвращением, Сан Сергеич, — сказал он себе вслух во второй раз за это утро.

И пошёл звонить начальству.

Глава 2. Сосед по лестнице

Начальник отдела подполковник Гордеев выслушал доклад по телефону молча, только в трубке слышно было, как он сопит и постукивает ручкой по столу — была у него такая привычка, когда он думал. Воронцов стоял у своей «десятки», прижав плечом телефон к уху и прикуривая третью сигарету, и ждал.

— Значит, сосед, — сказал наконец Гордеев. — Дверь в дверь.

— Дверь в дверь, Олег Петрович.

— И ты, конечно, хочешь дело себе оставить.

— Хочу.

Гордеев помолчал. По уставу, по совести, и по здравому смыслу опера, у которого с потерпевшим личные отношения, от дела надо отстранять. Воронцов это знал не хуже начальника. И Гордеев это знал. И знал, что Воронцов знает. Они оба понимали, как это работает в реальности, а не в учебнике.

— Близко общались? — спросил Гордеев.

— Да какой там. Здоровались. Сигаретой иногда делились. Раз он мне Лёху пьяного помог до квартиры дотащить, лет несколько назад. Я даже не знал толком, чем человек живёт. Сосед как сосед.

— То есть личной заинтересованности нет.

— Личной нет, Олег Петрович. Просто знаю район, знаю дом, знаю людей в подъезде. Мне раскрутить проще, чем чужому. Чужой неделю будет вникать, кто там кому кем приходится, а я за день.

Это был аргумент, и Гордеев его принял. Не потому, что он был железный, а потому, что отдел был завален по уши, людей не хватало, и отдавать дело на сторону или вешать на кого-то ещё означало плодить лишнюю писанину и терять время. А время по убийству — первые трое суток — самое дорогое.

— Ладно, — сказал Гордеев. — Веди. Но если выяснится, что ты с ним водку пил каждую субботу и должен ему был денег — пеняй на себя. И официально я тебе ничего не разрешал, понял? Если что — сам полез.

— Понял, — сказал Воронцов без обиды. Это была обычная формула. Начальство всегда прикрывало себе спину, и это было правильно, потому что, если не прикроет начальство — кто прикроет его самого, опера?

— Что по версиям?

— Рано говорить. Ударили арматурой, ночью, в чужом боксе. При нём бумажка с суммой и буквой. Похоже на долг. Дед-дворник видел чёрный джип накануне днём. Будем копать.

— Копай. Вечером жду первичку. И, Саня...

— Да?

— С возвращением из отпуска.

Воронцов хмыкнул и отключился. С возвращением, да. Третий раз за утро эту фразу слышит, и каждый раз в ней всё меньше радости.

Он докурил, бросил окурок и пошёл обратно к боксу. Михалыч уже закончил, тело упаковывали в чёрный мешок двое санитаров из перевозки — молчаливые, привычные, как грузчики. Воронцов проводил взглядом носилки. Толик Кравцов отправлялся в свой последний рейс — в морг, на стол к патологоанатому, где с него снимут последние тайны, какие ещё остались.

— Саня, — окликнул Михалыч, стягивая перчатки. — В карманах у него почти пусто. Ключи от квартиры, мелочь рублей сорок, зажигалка, полпачки сигарет. Телефона нет.

— Нет телефона?

— Нет. Я специально искал. И в боксе нет, и под телом нет, и в яме нет. Забрали.

Воронцов кивнул. Это была первая по-настоящему интересная деталь. Бумажку с долгом убийца оставил — может, обронил, может, не заметил в темноте. А телефон забрал. Значит, в телефоне было что-то, что убийцу связывало с убитым. Звонки. Переписка. Что-то.

— Телефон — это уже разговор, — сказал Воронцов. — Спасибо, Михалыч. Когда вскрытие?

— Думаю, завтра к обеду что-то скажу предварительно. Сегодня и так очередь.

Подошёл Игнатьев — раскрасневшийся, с блокнотом, в котором уже было исписано несколько страниц.

— Сан Сергеич. Председатель приехал. И я по боксам прошёлся.

— Давай по порядку. Боксы.

— Из тридцати боксов в этом ряду рабочих машин — три. В одном вчера был хозяин, до вечера, уехал часов в семь. Никого подозрительного не видел, но он, честно говоря, всё больше под капотом сидел. Во втором — мужик хранит мотоцикл, зимой не ездит, не появлялся. Третий — какой-то Валера, я телефон записал, его сегодня не было, по соседям — бывает наездами. Камер нет нигде. На въезде была одна, на столбе, но муляж — провода обрезаны года три как.

— Логично, — сказал Воронцов. — Кто ж в такой дыре настоящую камеру повесит. Председатель что?

— Председатель — Розанов Игорь Семёнович, лет шестьдесят. Бокс сто сорок семь по документам числится за неким Прохоровым Алексеем Денисовичем, тысяча девятьсот тридцать восьмого года рождения. То есть деду восемьдесят шесть лет. Розанов говорит, Прохоров уже лет шесть как не появляется, взносы за него платит кто-то по доверенности, переводом. Розанов даже не уверен, жив ли сам Прохоров.

— А кто платит-то?

— Вот это интересно. Розанов говорит — какая-то женщина переводит. Раз в год, скопом. Имя в платёжке — Кравцова. Светлана Кравцова.

Воронцов застыл на секунду. Кравцова. Однофамилица убитого? Или нет?

— Кравцова, значит, — сказал он медленно. — А Толик у нас — Кравцов. Совпадение?

— Думаю, нет, — сказал Игнатьев. — Слишком красиво ложится. Получается, бокс хоть и оформлен на старика Прохорова, но реально за него платит кто-то из Кравцовых. И Толик пришёл сюда не случайно — он этот бокс знал. Может, фактически им пользовался.

— Умница, Денис, — сказал Воронцов искренне. — Соображаешь. Значит, так. Прохорова этого пробей — жив ли, где прописан, кто такая Светлана Кравцова и кем она Толику приходится. По адресной, по базам — всё подними.

— Сделаю.

— А я сейчас домой поеду. К нам в подъезд. Толика-то опознать официально надо, и квартиру его осмотреть, и соседей опросить. С этого и начнём раскручивать, кто он был такой, наш Анатолий Викторович.

Дом, в котором жил Воронцов — и в котором жил покойный Толик Кравцов, — стоял в глубине квартала, пятиэтажная хрущёвка из серого силикатного кирпича, с подъездами, выкрашенными в тот неопределённый зелёно-бежевый цвет, который, кажется, специально изобрели в советское время, чтобы на нём не было видно грязи. Возле подъезда стояли две лавочки, и на одной из них, несмотря на сырость и мартовский холод, уже восседали две бабки в пуховых платках — местный наблюдательный пункт, мимо которого не проходил ни один человек и ни одно событие.

Воронцов припарковался, вышел. Бабки повернули головы синхронно, как локаторы.

— Сан Сергеич! — окликнула та, что слева, Зинаида Павловна, женщина лет семидесяти с лицом, на котором было написано тридцатилетнее дежурство у этого подъезда. — С приездом! Из отпуска, что ль? А чего ж так рано, с утра, при параде?

— На работу, Зинаида Павловна, — сказал Воронцов, подходя. Он знал: бабки уже всё чуют. У них нюх не хуже, чем у Михалыча. — На работу.