Мария Марцева – Ментовские будни. Пыль на погонах (страница 2)

— Здорово, Денис. — Воронцов пожал протянутую руку. — Что у нас?

— Мужик. Лет сорок-сорок пять. Удар тяжёлым тупым в висок. Эксперт говорит, ночью, часа в два-три. — Игнатьев говорил коротко, по делу, и это Воронцову нравилось. — Бокс не его. То есть документов при нём нет, и владелец бокса — какой-то старик, который тут лет пять не появлялся. Председатель кооператива сейчас подъедет, обещал.

— Кто нашёл?

— Дворник. Местный, кооперативный. Ходил утром обход делал, увидел свет в щели, дверь приоткрыта. Сначала подумал, что бомжи греются. Сунулся — а там вот.

— Где дворник?

— В машине у наших сидит, отогревается. Дед лет семидесяти, его трясёт всего. Я ему чаю налил из термоса.

Воронцов кивнул. Заглянул в бокс через приоткрытую дверь, не входя пока. Внутри возился эксперт — Михалыч, тот самый Михалыч, с которым Воронцов работал ещё с тех времён, когда они оба были моложе лет на пятнадцать и волосы у них росли в положенных местах, а не там, где сейчас. Михалыч стоял на коленях у тела, что-то осторожно перекладывал в пакет.

— Михалыч, можно?

— Заходи, Саня. Только аккуратно, я тут половину пола ещё не прошёл.

Воронцов шагнул внутрь. В нос ударил знакомый коктейль — машинное масло, сырость, бензин, что-то химическое от засохшей краски и тот, особый, ни с чем не сравнимый запах, который появляется в помещении, где несколько часов лежит мёртвый человек. Запах был ещё слабый — для марта, для холодного гаража это нормально, — но Воронцов его чувствовал, как охотничья собака чует дичь. За восемнадцать лет работы этот запах въелся куда-то под кожу, и Воронцов знал, что унесёт его с собой до самой пенсии. Если, конечно, до пенсии доживёт.

Он подошёл ближе, остановился метрах в полутора от тела. Посмотрел.

И в животе у него стало холодно.

Не от ужаса — какой там ужас, на двести каком-то по счёту покойнике, — а от другого, неприятного, личного. Лицо было ему знакомо.

— Михалыч, — сказал он негромко. — Покажи получше.

Эксперт чуть наклонил переноску, чтобы свет падал прямо на лицо. Воронцов нагнулся, всмотрелся. Сомнений не было. На полу, рядом с лужей запекшейся крови, лежал Анатолий Кравцов. Толик с пятого этажа. Тот самый Толик, который жил в квартире напротив. Сосед.

Воронцов выпрямился, отступил на шаг. Достал сигарету, повертел в пальцах, но закуривать в боксе не стал — Михалыч этого не любил, ругался. Сунул обратно в пачку.

— Знаешь его? — спросил Михалыч, не оборачиваясь.

— Знаю, — сказал Воронцов. — Сосед мой. Этажом со мной живёт. То есть жил.

Михалыч поднял голову. Посмотрел на него своими маленькими, выцветшими глазками поверх очков.

— Совсем сосед?

— Дверь в дверь.

— Тогда тебе, наверное, надо начальству докладывать. Чтобы тебя с дела сняли. Конфликт интересов и всё такое.

— Надо, — согласился Воронцов. — Но докладывать буду не сейчас.

Михалыч хмыкнул, ничего не сказал, опять склонился над телом. Он Воронцова знал давно и понимал, что если тот сказал «не сейчас», то это «не сейчас» имеет свои причины. Может быть, хорошие. Может быть, плохие. Но допытываться Михалыч не станет.

Воронцов ещё раз обвёл взглядом бокс. Старый, запущенный, годами не убиравшийся. Верстак с прикрученными к нему тисками — ржавыми, заклинившими. На стенах — пара полок с пустыми банками, мотками проволоки, бухтами высохшего шланга. В углу — ведро с засохшим раствором. Возле смотровой ямы — деревянные щиты, прикрывавшие её сверху, два сдвинуты, один валялся в стороне.

— Михалыч, в яме смотрел?

— Посветил. Пусто. Грязь, мусор, две бутылки. Старые, пыльные. Туда давно никто не лазил.

— А орудие?

— Вот. — Михалыч кивнул на пакет рядом с собой. В пакете лежал тот самый кусок арматуры, который Воронцов уже видел при первом взгляде. — Сорок два сантиметра, рифлёная, диаметр четырнадцать. Кровь и волосы на одном конце. Отпечатков не будет — на такой поверхности они не держатся, а если кто и брался, то, скорее всего, в перчатке. Сейчас не девяностые, все умные стали, телевизора насмотрелись.

— Бумажку у двери видел?

— Видел. Сфоткал, забрал. Вот, посмотри.

Михалыч протянул прозрачный пакетик. Внутри — клочок бумаги, сложенный вдвое, мятый. Воронцов поднёс его поближе к переноске, развернул через пакет осторожно. Шариковая ручка, синяя паста. Цифры: «350». И буква. «Ц.»

— Триста пятьдесят, — сказал Воронцов задумчиво. — И «Ц.»

— Тысяч, наверное. Не рублей же.

— Не рублей. Ц — это, скорее всего, имя или кличка. Или фамилия. Будем разбираться.

Он вернул пакетик. Постоял ещё немного. Потом сказал:

— Михалыч, ты как закончишь, особенно осмотри ему карманы. И руки. Если он защищался, под ногтями может что-то быть. Хотя по картинке не похоже, что защищался.

— Не похоже, — подтвердил эксперт. — Одного удара хватило. Стояли рядом, спокойно. Может, разговаривали. Потом удар сбоку, со спины почти. Толик упал, не ожидал.

Воронцов отметил про себя это «Толик». Михалыч его уже тоже звал по имени, как будто покойного знал. Так у них всегда было — мёртвые становятся знакомыми быстрее, чем живые.

Он вышел из бокса. На улице после спёртого гаражного воздуха показалось почти свежо. Игнатьев топтался у двери, тушил сигарету о подошву.

— Ну что, Сан Сергеич?

— Жил у меня в подъезде, — сказал Воронцов и закурил наконец. — Кравцов Анатолий. По отчеству, кажется, Викторович. В сорок третьей квартире. Один жил, без жены. Точнее, жена была, но они то ли разошлись, то ли она в Подмосковье уехала, я уж не вникал.

Игнатьев присвистнул.

— Это что же, ты теперь это дело вести не сможешь?

— Это я с начальством решу. Сейчас давай работаем. Председатель когда подъедет?

— Сказал, через пятнадцать минут.

— Хорошо. Ты пока пройдись по соседним боксам. Где есть машины, где свет в эти выходные горел — поспрашивай. У кого можно — телефоны запиши. Особенно меня интересует, не видел ли кто вчера вечером или ночью посторонних. Машин, которые тут обычно не стоят. И вообще движения.

— Понял.

— И ещё. — Воронцов посмотрел в сторону патрульной машины, где сидел старик-дворник. — Я пойду с дедом поговорю. А ты, когда председатель подъедет, бери его в оборот. Узнай, кто формально владелец этого бокса, давно ли он тут не появляется, не сдавал ли кому-нибудь. И есть ли у них вообще какой-то учёт, кто сюда ходит. Камеры — само собой, посмотри, есть ли где. Хотя я уверен, что нет.

— А если есть?

— Если есть, проверь, работают ли. И если работают — возьми записи за последние сутки. Только сначала позвони мне, не качай сам, я подъеду.

— Понял.

Игнатьев пошёл к соседним боксам, на ходу доставая блокнот. Воронцов проводил его взглядом, докурил, бросил окурок в лужу. Окурок зашипел, задымил, погас. Воронцов подумал, что, наверное, надо бы бросать курить. Он думал об этом каждое утро лет десять подряд.

Дворника звали Семён Аркадьевич Колесников. Он сидел на заднем сиденье патрульной машины, обхватив обеими руками пластиковый стаканчик с чаем, и руки у него действительно дрожали. Не от холода — в машине было тепло, печка работала. От пережитого. Воронцов сел рядом, прикрыл дверь, дал старику минуту привыкнуть к новому соседу. Не лез. Это он умел — ждать.

Семён Аркадьевич был сухонький, маленький, в стёганой куртке с прожжённым на рукаве пятном, в шапке-ушанке с одним опущенным ухом и одним поднятым, что придавало ему вид немного нелепый, но добродушный. Лицо у него было обветренное, изрезанное морщинами так густо, что глаза терялись где-то в их сетке, а нос с прожилками намекал, что Семён Аркадьевич не чурается принять чарку, особенно по вечерам и особенно в одиночестве.

— Ну как вы, Семён Аркадьевич? — спросил Воронцов мягко. — Отошли немного?

— Отхожу, — сказал дед. Голос у него был хриплый, негромкий. — Сами понимаете... Я ж за тридцать лет здесь всякого видел. И воры лазили, и горели, и драки были. А такого — нет. Такого не было.

— Расскажите, как нашли.

Старик отхлебнул чая. Помолчал.

— Я тут с шести утра. Прихожу, обхожу. Снег, где надо посыпаю, мусор подбираю, если кто бросил. Председатель мне за это платит — копейки, но мне и пенсии бы хватало, я больше для движения. Дома сидеть — помрёшь. — Он опять отхлебнул. — Иду по своему маршруту, значит. Дохожу до сто сорок седьмого — гляжу, дверь не закрыта. На щель, но не закрыта. И свет внутри, желтоватый такой. Я сразу подумал — опять кто-то залез. У нас же это бывает. Бомжи лазят, греются. Один раз костёр развели прямо в боксе, чуть не сгорели сами и дом не подожгли. Ну я подошёл, говорю: «Эй, кто там?» Никто не отвечает. Я дверь толкнул. И увидел.

— Внутрь заходили?

— Шагнул один шаг. Может, два. Увидел — и назад. И за телефон, в милицию... тьфу, в полицию звонить. Я ж не дурак, понимаю — тут трогать ничего нельзя.

— Правильно сделали. — Воронцов помолчал. — Семён Аркадьевич, а вчера вечером, ночью — вы здесь были?

— Нет, я ж только с утра прихожу. Я в Перово живу, у меня тут не работа постоянная, я приходящий. С шести до десяти примерно. А потом домой.

— А вчера, в воскресенье, до скольки были?