Мария Марцева – Ментовские будни. Пыль на погонах (страница 10)

Вот в этом квадратике и сидело всё.

Воронцов закурил, прихлёбывая чай. По всей логике мента, который восемнадцать лет смотрит на чужие беды, схема выходила следующая. Толик имел долю в квартире — не один, не один. Сестра имела другую долю. Может, ещё кто-то — мать, например, если жива, или ещё какой-нибудь родственник. Толик жил в этой квартире, владел, ходил. Но юридически — был не единственный хозяин. Чтобы продать квартиру под расселение, нужно было согласие всех. Толик упирался. Может, не давал согласия. Может, торговался. Может, шантажировал сестру: мол, не отдам долю, пока не получу столько-то.

Тогда сестре было выгодно одно: чтобы Толика не стало. Тогда его доля — по закону о наследовании — переходила, скорее всего, к ней же, если других наследников нет или они откажутся. И квартира уходила одной плитой, без споров и торгов.

Логично. По-человечески — мерзко, но логично.

Но почему именно сейчас? Почему именно через долг у Циркуля? Зачем такая сложная схема, если можно было просто отравить братца водкой или столкнуть с пятого этажа по пьяни? Воронцов думал и не находил ответа. И от этого ему делалось не легче, а хуже. Когда не находишь ответа — значит, какая-то деталь скрыта. И именно эта деталь обычно потом оказывается главной.

Телефон зазвонил без четверти шесть. Лёня.

— Сан Сергеич. Слушайте внимательно, я повторять не буду.

— Слушаю.

— Квартира, двухкомнатная, общая площадь сорок четыре и семь. Собственники — три человека по равным долям, по одной трети. Первое — Кравцов Анатолий Викторович, ваш покойник. Второе — Кравцова Светлана Викторовна, сестра. Третье — Кравцова Нина Алексеевна, тысяча девятьсот сорок девятого года рождения. Это мать. Внимание: мать жива. Прописана по этому же адресу, но фактически проживает в Балашихе, у дочери Светланы. Возраст семьдесят пять, по моим данным — в очень плохом состоянии, инсульт два года назад, лежачая. Дееспособность формально сохранена, но это вопрос.

— Так. — Воронцов взялся за ручку. — Дальше.

— Дальше интереснее. Месяц назад на квартиру наложено обременение. Залог. В обеспечение договора займа между Анатолием Кравцовым и физическим лицом — Цыбуленко Геннадием Игоревичем.

— То есть Толик заложил квартиру Циркулю?

— Не квартиру. Свою долю. Одну треть. На сумму триста пятьдесят тысяч рублей. Договор займа оформлен у нотариуса, всё чисто, по форме. Срок — двадцатое марта. Это позавчера. Дальше — по договору, если деньги не возвращены, доля переходит к займодавцу по отступному. То есть к Цыбуленко.

Воронцов медленно положил ручку. Закурил.

— Лёня. То есть на сегодняшний день треть квартиры покойного юридически принадлежит Циркулю?

— Будет принадлежать, как только Цыбуленко оформит. Сейчас идёт льготный срок, но раз срок пропущен, и должник умер — ему ничто не мешает в течение тридцати дней оформить переход. И он оформит, можете не сомневаться. С нотариусом у него, видимо, всё схвачено — тот, кто оформлял заём, оформит и переход.

— А кто оформлял заём?

— Нотариус с Авиамоторной. Я фамилию не назову, нельзя. Но скажу так: контора эта плотно работает с фирмами Мельникова. Все сделки по району идут через неё. Поняли?

— Понял. Дальше.

— А вот теперь, Сан Сергеич, самое интересное. Я полез глубже, по запросу через своего человека, и нашёл ещё одну бумажку. По которой и звоню. — Лёня сделал маленькую паузу, и в этой паузе Воронцов услышал нотариальную торжественность, которой Лёня, видимо, и в обычной жизни не утратил. — Десять дней назад в той же конторе зарегистрировано завещание. Завещатель — Кравцов Анатолий Викторович. Завещает он свою долю в квартире — внимание — не сестре. И не матери. А Цыбуленко Геннадию Игоревичу. С формулировкой: «в благодарность за оказанную помощь».

Воронцов несколько секунд молчал, переваривая.

— То есть Толик завещал свою треть Циркулю?

— По бумаге — да. Десять дней назад. Удостоверено надлежащим образом, нотариусом, в присутствии двух свидетелей. Завещание лежит у нотариуса в сейфе, копия — в реестре.

— Лёня. Это завещание — настоящее?

— Сан Сергеич, я в подлинности подписей участвовать не буду. Я вам сообщаю факт регистрации документа. А подлинная там подпись Кравцова или нет — это уже к экспертам. От себя скажу одно: Толик, по моим скромным наблюдениям за этой системой, такие завещания не пишет добровольно. Их выбивают. Или подделывают.

— Но, если бы Толик умер своей смертью или несчастный случай — Циркуль бы получил долю и по залогу, и по завещанию. Двойная страховка.

— Именно. И ещё одна деталь, Сан Сергеич. Я посмотрел движения по этой квартире глубже, лет на пять назад. Доли по одной трети устоялись с момента смерти отца, Виктора Кравцова — восемь лет назад, наследство разделили поровну между матерью, сыном и дочерью. И с тех пор Светлана Кравцова дважды пыталась через мать переоформить материнскую долю на себя — по договору дарения. Один раз пять лет назад, второй — два года назад, как раз перед инсультом матери. Оба раза сделки до конца не дошли — кто-то их останавливал. Думаю, угадайте кто.

— Толик.

— Скорее всего. Без его согласия квартиру было не продать целиком. И, видимо, между братом и сестрой шла тихая, долгая, безобразная семейная война за эти квадратные метры. И, видимо, кто-то решил эту войну закончить.

Воронцов медленно закрыл глаза. Картинка наконец сложилась — вся, целиком, с двойным дном.

— Лёня, — сказал он. — С тебя долг. С меня — спасибо.

— Квиты, Сан Сергеич?

— Квиты.

— Тогда удачи. И знаете что? Я вам этого не говорил, но скажу. Будьте осторожны. Эта контора на Авиамоторной — не та, в которую заходят с прокурорским запросом и спокойно выходят. Они в случае чего тут же звонят туда, куда надо, и через два часа у вас будут проблемы. Если вы хотите чего-то добиться по этому завещанию — действуйте через стороннего нотариуса. Я могу подсказать, к кому идти. Но не сейчас. Завтра.

— Хорошо. Спасибо, Лёня.

— Берегите себя, Сан Сергеич.

Воронцов положил телефон. Сидел минуту, не двигаясь. Потом встал, прошёлся по кухне. Закурил ещё одну.

Двойное дно. Долг — это была верхушка, легенда, прикрытие. Триста пятьдесят тысяч Циркулю — это не деньги. Это инструмент. Толика подвели под этот заём специально, чтобы получить юридический рычаг на его долю. А когда стало ясно, что одного залога мало — потому что Толик ещё мог расплатиться, мог занять у кого-то ещё, мог скандалить, упираться, — придумали вторую страховку: завещание. И когда обе страховки уже были в кармане, оставалось только одно — устранить самого Толика.

И тогда — внимание — выгодополучателей становилось двое. Циркуль получал по бумагам треть квартиры. Светлана — спокойную возможность дожать мать на дарственную и оставшуюся треть и потом продать всю квартиру скопом через фирму Мельникова. По цене, конечно, ниже рыночной, но с маржой, которую все три участника поделят между собой.

Толик во всём этом был не персонажем. Толик был препятствием. И препятствие устранили.

Кто конкретно махал арматурой — это уже был технический вопрос. Циркуль сам не пошёл бы — он не дурак, у него алиби со скорой, с давлением, с женой. Послал бы кого-то. Может, того, кто потом сиганул из Толиковой квартиры через окно. Того, кто курил «Приму» на подоконнике и искал, видимо, ту самую тетрадку с долгами — чтобы убрать любые следы, которые могли бы связать Толика с Циркулем.

Тетрадку он не нашёл. Воронцов нашёл первым.

Это была единственная пока удача в этом деле.

Воронцов посмотрел на часы. Половина седьмого. Через полчаса — встреча в кафе «Лира». И теперь Воронцов шёл туда не с тем, с чем собирался ехать ещё час назад. Не с пустыми руками. С двойным дном на руках.

Он набрал Игнатьева.

— Денис. Где ты?

— В отделе. Жду ДНК — обещают вот-вот. И из Росреестра пришёл ответ, я смотрю.

— Не смотри, я тебе сам сейчас расскажу. Слушай.

И коротко, по делу, Воронцов пересказал Игнатьеву всё, что узнал от Лёни. Без имён, без источника — просто факты. Игнатьев молчал, дослушал до конца. Потом сказал:

— Сан Сергеич. Это же готовое дело. Это же мотив, средство, выгодополучатели — всё.

— Это материал, Денис. Не дело. Дело надо ещё собирать. И собирать так, чтобы ни один адвокат потом не отвертел. У нас на руках сейчас разговоры. Чужие бумаги, добытые непонятно как. Слова деда, который в любой момент может отказаться. Никакой суд это не съест.

— А что съест?

— Признание. Чьё-то. Или вещественные. Или ещё одно тело — но это нам с тобой не подарок. — Воронцов помолчал. — Так. Слушай план. Я сейчас еду на встречу со Светланой. Один. Ты — за столиком в углу, я тебе уже говорил. Но теперь по-другому: я её буду давить. Не сильно, но точечно. По матери. По завещанию. По доле Циркуля. Я не покажу всех карт, но покажу две-три. И посмотрю на реакцию. Если она хладнокровна — будет легко, не дрогнет. Если у неё нервы — где-то даст трещину. Мне нужна трещина. Маленькая, но настоящая.

— А потом?

— А потом — по обстановке. Если она расколется — повезём ночью в отдел и оформляем. Если нет — отпустим, и завтра начинаем работать по другим каналам. У меня уже есть идея, через кого зайти. Но это завтра.

— Понял. Я выехал.

Воронцов положил телефон. Постоял у окна. На улице давно стемнело, и мокрые крыши хрущёвок отражали жёлтый свет фонарей. Где-то там, в Балашихе, лежала на диване у дочери семидесятипятилетняя Нина Алексеевна Кравцова, у которой за последние два года умер муж, а теперь и сын. И, видимо, никто ей пока не сказал, что сын умер. И, может быть, не скажут вообще — потому что зачем ей лишнее волнение, инсульт второй раз. Так и подпишет дарственную, ничего не зная.