Мария Марцева – Ментовские будни. Отмывочная машина (страница 7)
– УСБ. В лице подполковника Савина.
Григорьев остановился как вкопанный:
– УСБ? Управление собственной безопасности? Но они же должны бороться с коррупцией, а не покрывать ее!
Воронцов горько усмехнулся:
– Игорь Валерьевич, вы до сих пор верите в то, что система работает так, как написано в учебниках?
– А как же иначе?
– А иначе никак. Просто нужно понимать, что любая система состоит из людей. А люди имеют свойство ошибаться, поддаваться на взятки или просто действовать в своих интересах.
Григорьев сел обратно на стул:
– И что нам делать?
– Закрывать дело. Возвращать деньги и карты. Отпускать Крылова. И забывать, что вообще когда-то слышали об отмывании денег.
– А совесть?
– А совесть, Игорь Валерьевич, роскошь, которую могут позволить себе только люди с независимым доходом. У нас есть зарплата, которую можно потерять. Есть карьера, которую можно сломать. Есть жизнь, которую можно испортить.
Григорьев молчал, глядя в окно. По его лицу было видно, что внутри него идет настоящая борьба между принципами, которым его учили, и реальностью, с которой он столкнулся.
– А если мы откажемся? – наконец, спросил он.
– Тогда завтра утром ты получишь перевод в Магадан, а я – в Урюпинск. В лучшем случае.
– А в худшем?
– В худшем случае на нас заведут дело. Превышение полномочий, получение взятки, служебная халатность – найдут что-нибудь.
Григорьев встал и подошел к окну:
– Знаете, Александр Сергеевич, я всегда думал, что если будешь честно работать и не нарушать закон, то тебя никто не тронет.
– Я тоже так думал. Лет двадцать назад.
– И что изменило ваше мнение?
Воронцов затушил сигарету:
– Жизнь, Игорь Валерьевич. Простая российская действительность. Оказывается, честная работа и соблюдение закона – это не гарантия безопасности. Скорее наоборот.
– То есть система принципиально порочна?
– Система такая, какая есть. Она не хорошая и не плохая. Она просто работает по своим правилам. И если ты не знаешь этих правил или отказываешься им следовать – тебя просто сметут.
Григорьев повернулся к Воронцову:
– А каковы эти правила?
– Первое правило: не знай больше, чем нужно для твоей должности. Второе: не суйся в дела, которые тебя не касаются. Третье: всегда помни, что есть люди, которых лучше не трогать.
– И мы с вами нарушили все три правила?
– Все три. С самого начала.
Григорьев сел обратно за стол:
– А что будет с Крыловым?
– Ничего. Его отпустят под подписку, дело закроют, и он снова растворится в толпе. Возможно, даже останется жив.
– Возможно?
– Игорь Валерьевич, такие люди, как Крылов, долго не живут. Рано или поздно их находят и устраняют. Мы можем только отложить это неизбежное событие.
В кабинет заглянул дежурный сержант:
– Товарищ майор, вас к телефону. Говорят, срочно.
Воронцов поднял трубку:
– Слушаю.
– Александр Сергеевич? Это Савин. Как дела с нашим вопросом?
– Решается, товарищ подполковник.
– Очень хорошо. Кстати, забыл упомянуть. Ваш подозреваемый сегодня ночью попытался покончить с собой в камере. К счастью, дежурный вовремя заметил и вызвал скорую.
Воронцов почувствовал, как у него холодеет кровь:
– Он жив?
– Пока да. Но врачи не дают гарантий. Было бы очень грустно, если бы свидетель умер из-за того, что следствие затягивается.
– Понятно.
– Вот и отлично. Жду вашего звонка до шести.
Воронцов повесил трубку и посмотрел на Григорьева:
– Крылов в больнице. Попытка суицида.
– Или имитация попытки суицида, – мрачно сказал Григорьев.
– Возможно. В любом случае, времени на размышления у нас больше нет.
Григорьев долго молчал, а потом тихо сказал:
– Знаете что, Александр Сергеевич? Может быть, вы и правы. Может быть, система действительно устроена так, что честным людям в ней не место.
– Игорь Валерьевич…
– Дайте договорить. Может быть, правильнее было бы закрыть дело и забыть обо всем. Сохранить карьеру, здоровье, жизнь.
– Но?
– Но я не смогу смотреть на себя в зеркало, если мы отступим. И не смогу объяснить своим будущим детям, что такое совесть, если сам ее предам.
Воронцов встал и подошел к окну. За стеклом все тот же серый февральский день, все та же московская слякоть. Но почему-то на душе стало немного светлее.
– Игорь Валерьевич, а вы понимаете, что мы подписываем себе приговор?
– Понимаю. Но лучше подписать себе приговор за то, что пытался служить справедливости, чем жить с пониманием того, что ты предал все, во что верил.
Воронцов повернулся к напарнику и впервые за долгое время искренне улыбнулся:
– Знаете что, лейтенант? Возможно, вы и правы. Возможно, есть вещи дороже карьеры и безопасности.
– Например?
– Например, возможность уважать себя.
Григорьев тоже улыбнулся: