Мария Марцева – Ментовские будни. Дело о пропавшей (страница 8)

— Лицом вниз. Руки за голову. — Воронцов не опускал оружия. — Игорь, ты живой?

— Живой, — простонал Григорьев, поднимаясь, держась за плечо. — Плечо... зацепил.

— Наручники у тебя?

— Есть...

— Вяжи его. Быстро.

Григорьев, морщась от боли, защёлкнул наручники на заведённых за спину руках Соколова. Только теперь, когда вор лежал на мокром асфальте, до молодого опера начало доходить, что произошло. Что он чуть не погиб. Что он нарушил приказ, полез один, спугнул преступника, едва не завалил всю операцию и едва не оставил на этом асфальте свою голову.

Воронцов наконец опустил пистолет. Подошёл, тяжело дыша, — видно, бежал, гнался. Посмотрел на сидящего на земле напарника, на его разбитое в кровь плечо, на бледное, испуганное лицо. И в этом взгляде смешалось всё — и облегчение, и ярость, и что-то отеческое.

— Живой, — выдохнул он. И вдруг рявкнул так, что Григорьев вздрогнул: — Ты что натворил, сопляк?! Кто тебе разрешил?! Я тебе что сказал — домой, остынь! А ты?! Ты понимаешь, что тебя сейчас чуть не убили?! Что я тебя по асфальту в мешке собирал бы?!

— Александр Сергеевич, я...

— Молчи! — Воронцов был вне себя. Руки у него теперь дрожали — отпустило, схлынул адреналин. — Молчи, ради бога. Я ж тебе говорил! Эмоции — первый враг! Героем погибнуть легко! А ты... ты ж как Серёга... один полез, без прикрытия...

Он осёкся. Отвернулся, закурил трясущимися руками. Григорьев молчал, опустив голову. Соколов на асфальте хрипло усмехнулся:

— Воспитываешь молодёжь, начальник? Поздно. Сдал бы он меня концы...

— Заткнись, — бросил Воронцов, не оборачиваясь. Затянулся глубоко, помолчал, успокаиваясь. Потом достал телефон, набрал. — Колян? Воронцов. Высылай группу на «Сигнал», гараж сорок два. Взяли Соколова. И скорую — у меня стажёр ранен, плечо, ничего серьёзного, но пусть глянут. Да. Сам. Один. Потом объясню.

Он убрал телефон, повернулся к Григорьеву. Сел рядом с ним прямо на мокрый бордюр, тяжело, по-стариковски. Помолчал. Достал вторую сигарету, протянул напарнику. Тот взял дрожащей рукой.

— Откуда вы узнали? — тихо спросил Григорьев. — Что я здесь?

— А я и не узнал. — Воронцов горько усмехнулся. — Я сам сюда приехал. Понаблюдать. Не доверял я этой тишине, чуял — Соколов дёрнется ночью. Сидел вон там, в машине, в тенёчке. И тут смотрю — мой студент крадётся вдоль стены, как тать в ночи. У меня аж сердце оборвалось. — Он затянулся. — Не успел тебя перехватить. Ты уже хрустнул кирпичом этим чёртовым.

Григорьев молчал. Стыд жёг его сильнее, чем разбитое плечо.

— Я думал... — выдавил он наконец. — Я думал, он товар вывозит. Хотел проверить. Я хотел как лучше.

— Как лучше, — повторил Воронцов с непередаваемой интонацией. — Знаешь, сколько народу полегло с этим «хотел как лучше»? Целые кладбища. — Он помолчал. — А товар он и правда паковал. Вон, в гараже, гляди. Так что чутьё у тебя есть. И смелость есть. Чего нет — головы на плечах и терпения. Смелость без головы — это не геройство, студент. Это самоубийство. И, что хуже, ты бы и меня под монастырь подвёл. Завалил бы операцию, выпустили бы гада за процессуальные нарушения.

Вдалеке завыли сирены — приближалась группа. Замигали синие отблески на мокрых стенах гаражей.

— Александр Сергеевич, — глухо сказал Григорьев, глядя в асфальт. — Вы... доложите Жмыхову? Как было? Что я нарушил приказ, полез один?

Воронцов долго молчал, глядя на приближающиеся огни. Затянулся в последний раз, бросил окурок в лужу — тот зашипел и погас.

— Завтра разберёмся, — сказал он наконец непонятно. — Сейчас вставай. Группа едет. И помалкивай пока. Говорить буду я.

Он поднялся, протянул напарнику руку — крепкую, надёжную. Григорьев ухватился здоровой рукой, встал. Плечо горело, но он почти не чувствовал боли — слишком много всего навалилось. Стыд, страх, облегчение, благодарность.

— Спасибо, — тихо сказал он. — Что спасли. Что выстрелили.

— Не благодари, — буркнул Воронцов, глядя на скрученного Соколова, которого уже поднимали подъехавшие омоновцы. — Я не тебя спасал. Я себя спасал. Не хотел второго Серёгу хоронить. Не пережил бы.

И в этих грубоватых, ворчливых словах было больше тепла, чем в любых других. Григорьев это понял. И впервые за весь сумасшедший вечер почувствовал, что, кажется, начинает по-настоящему понимать своего напарника — этого циничного, усталого, но не растерявшего главного человека.

Соколова усадили в машину. Гараж опечатали до завтрашнего обыска. Дождь всё моросил, мелкий и бесконечный. А два опера — старый и молодой — стояли посреди мокрого гаражного кооператива, и между ними впервые пролегло то невидимое, что связывает людей крепче любых приказов и инструкций. То, что рождается, когда один спасает другому жизнь.

Глава 7. Засада

Утром в кабинете Жмыхова было людно и накурено — что само по себе говорило о серьёзности момента, потому что начальник терпеть не мог дым. Воронцов сидел напротив, Григорьев — рядом, с рукой на перевязи. Плечо оказалось не сломано, только сильный ушиб и рассечение, но фельдшер на всякий случай зафиксировал.

— Ну, рассказывай, герой, — Жмыхов смотрел на Воронцова исподлобья. — Как так вышло, что задержание прошло ночью, без группы, без санкции, со стрельбой и раненым стажёром? Я же ясно сказал — завтра. С группой. По уму.

Воронцов затушил окурок, выдержал паузу.

— Так и вышло, Пётр Аркадьевич. Я поехал ночью на наблюдение. Один. Решил подстраховаться — чуял, что Соколов будет вывозить товар. И не ошибся. Гляжу — он в гараже, грузится. А тут на шум вылез сторож из соседнего кооператива, мужичок подвыпивший, начал орать. Соколов запаниковал, схватил монтировку, кинулся на постороннего. Я обозначил себя, он попёр на меня. Пришлось стрелять в воздух и брать.

Жмыхов прищурился. Версия была гладкая. Слишком гладкая.

— А стажёр откуда взялся? Ночью? С его слов в рапорте — он тоже на наблюдении был. По твоему приказу.

— По-моему, — невозмутимо кивнул Воронцов. — Я ему велел подстраховать с дальней точки. На случай, если Соколов уйдёт дворами. Он и подстраховал. Когда тот на меня кинулся, Григорьев подбежал помочь, принял удар монтировкой. Если б не он — мне бы досталось. Считай, прикрыл старшего по званию.

Григорьев сидел ни жив ни мёртв. Он понимал, что Воронцов сейчас врёт начальству — спокойно, гладко, профессионально. Врёт, чтобы прикрыть его, Григорьева, идиотскую самоволку. Превращает его позорный проступок в почти геройство. И от этого было ещё более стыдно.

Жмыхов долго смотрел на обоих. Он был старый волк и чуял запах вранья за версту. Но он также понимал: вор взят, с поличным, товар изъят, дело раскрыто. А раскрытие — это галочка, это показатели, это спокойствие начальства повыше. Копать под собственный успех — себе дороже.

— Складно, — наконец процедил он. — Ох, складно поёшь, Воронцов. Прямо соловей. — Он перевёл взгляд на Григорьева. — А ты что молчишь, лейтенант? Подтверждаешь?

Григорьев открыл было рот. Внутри всё кричало: сказать правду, не прятаться за спину напарника, ответить за свою глупость как мужчина. Но он поймал короткий, жёсткий взгляд Воронцова — «молчи, я сказал» — и сглотнул.

— Так точно, товарищ подполковник, — глухо сказал он. — Всё так и было.

— Угу. — Жмыхов хлопнул ладонью по столу. — Ладно. Соколов взят, и это главное. Дело за следствием. Но запомни, Воронцов: ещё одна такая самодеятельность ночью без доклада — и я тебя самого посажу, к чёртовой матери. Понял?

— Понял, Пётр Аркадьевич. Как не понять.

Когда они вышли из кабинета, Григорьев не выдержал:

— Александр Сергеевич, зачем вы соврали? Я виноват, я нарушил приказ. Надо было сказать, как есть. Я готов отвечать.

Воронцов остановился, посмотрел на него устало.

— Готов он отвечать. — Хмыкнул. — А толку? Тебя бы из органов поперли в первую же неделю с волчьим билетом. Закончилась бы твоя карьера, не начавшись. И ради чего? Чтобы ты гордо постоял на принципе? Принципы, студент, хороши, когда они кому-то нужны. А твоя честность сейчас никому не нужна была — только тебе, для самоуспокоения. — Он закурил. — Я тебе один раз соврал начальству, чтоб спасти. Больше не буду. Это аванс. Понял? Один раз.

Григорьев молча кивнул. Он понимал — это и был тот самый урок, которому в академии не учат. Урок о том, что иногда ложь спасает, а правда губит. И что граница между ними тоньше волоса.

Соколов между тем сидел в ИВС и молчал. На допросах твердил одно: «Гараж не мой, товар не мой, монтировкой махал, потому что напали в темноте, думал — грабители». Дважды судимый, он знал систему изнутри и понимал: пока нет железных доказательств его причастности к кражам, можно тянуть. Отпечатков в квартирах не нашли — работал в перчатках. Краденое в гараже было, но Соколов уверял, что гараж арендовал недавно у какого-то мужика, а что внутри лежало — не знал.

— Хитрый, гад, — Воронцов мерил шагами кабинет. — Отпирается грамотно. Кравченко на него показал, но Кравченко — соучастник, его показания адвокат на суде разнесёт: оговор, мол, чтобы себе срок скостить. Ломбардщик Аркадий опознал, но и его слова — слова барыги, тоже сомнительные. Нужно что-то железное. Что-то, что привяжет Соколова к конкретной краже намертво.

— А отпечатки на украденных вещах? — предложил Григорьев, листая опись изъятого из гаража. — Он же их руками брал, сортировал, паковал.