Мария Марцева – Ментовские будни. Дело о пропавшей (страница 10)

— Слушай меня! — крикнул Воронцов в темноту. — Ты обложен! С трёх сторон бойцы, сзади забор! Патроны посчитай — у тебя «макаров», обойма на исходе! Кончай дурить! Брось ствол!

Молчание. Потом — усталый, злой голос из-за плиты:

— Воронцов, ты, что ли?

И тут Воронцова пробрало холодом до самых костей. Потому что голос он узнал. Голос человека, с которым не раз пил чай в дежурке, делил сигареты в курилке, ездил на выезды. Голос Коляна. Дежурного. Румяного добродушного детины с вечной кружкой в руках, который сегодня вечером сам же по телефону докладывал о новой краже на Полевой.

— Колян? — Воронцов даже не сразу поверил. — Николай? Ты?!

— Я, Сергеич. Я. — Голос за плитой был странно спокойным, почти обречённым. — Не лезь. Уйди по-хорошему. Не хочу в тебя стрелять. В остальных — плевать, а в тебя не хочу.

Григорьев, не усидевший в машине и подобравшийся следом, замер рядом с Воронцовым, вжавшись в стену. Лицо его было белым в свете фар.

— Колян?.. — прошептал он. — Дежурный наш? Не может быть...

— Может, студент, — глухо ответил Воронцов. — Ещё как может. — И крикнул в темноту: — Николай, ты соображаешь, что несёшь? Стрелять в опера собрался? В своих? Ты же мент, Коля! Двадцать лет в органах!

— Двадцать два, — поправил голос из-за плиты, и в нём прорезалась горькая усмешка. — Двадцать два года, Сергеич. И знаешь, что я за эти годы нажил? Кукиш. Дежурку вонючую, оклад нищенский, жену, которая ушла, и язву. Двадцать два года смотрел, как мимо меня барыги на «мерседесах» ездят, как ворьё в особняках живёт. А я — на чае с сухарями. Надоело.

Воронцов слушал, и в груди ворочалось что-то тяжёлое. Он знал эту песню. Сам её иногда напевал про себя, по ночам, на пустой кухне с котом и пол рюмкой водки. Разница была в том, что он не пошёл воровать. А Колян — пошёл.

— И ты решил поправить дела, — медленно сказал Воронцов, оттягивая время, давая бойцам зайти в обход. — Через Соколова. Через бабкины серёжки. Красиво.

— А что мне оставалось? — В голосе Коляна зазвучала злая обида. — Я ж дежурный! Через меня вся информация по району течёт! Кто заявление подал, кто в отпуске, у кого что вынесли, какие висяки лежат и не движутся! Грех такой ресурс не использовать! Я наводки давал, Соколов работал, Кравченко данные по квартирам собирал — под моим, между прочим, нажимом. А я всё контролировал. И прикрывал. Кражи на нашем районе — кто их толком расследует? Сами знаете. В долгий ящик — и забыли.

— А Кравченко? — крикнул Воронцов. — Это ты его со взяткой сфотографировал? Ты мужика сломал?

— Я, — без тени стыда ответил Колян. — А что? Он сам взятку взял, не я ему в карман пихал. Я только зафиксировал и попользовался. Слабак он, Кравченко. Раскис, уволился, чуть всё не спалил. А тут вы влезли со своим студентом. Носом землю роете, как два кабана.

Воронцов скрипнул зубами. Всё сходилось. Колян — дежурный — был идеальным организатором. Через него проходила вся информация. Он знал ход любого дела, направлял следствие куда надо, прятал концы, прикрывал своих. Он был той самой невидимой головой, которую Воронцов так долго не мог разглядеть, — потому что она сидела в соседней комнате и наливала ему чай.

— А сегодня ночью ты зачем полез? — спросил Воронцов, краем глаза замечая, как бойцы бесшумно обходят плиту с фланга. — Соколов взят, гараж опечатан. Сидел бы тихо.

— Дурак, потому что, — честно ответил Колян. — Жадность сгубила. В гараже товара на полмиллиона. Хотел вынести до обыска — ваш же обыск всё бы вскрыл, и часть прямо на меня бы вывела. Я там тоже наследил. Думал — заберу, замету следы, концы в воду. Соколов меня не сдаст, знает, что за это бывает. А Кравченко — кто ему, соучастнику, поверит?

— Просчитался ты, Коля, — тихо сказал Воронцов. — По всем статьям просчитался.

— Да понял уж, — устало отозвался дежурный. — Чуял же — не надо лезть. Сердце не на месте было. А полез. Старый дурак.

Воронцов набрал в грудь воздуха. Бойцы были почти на позиции. Ещё немного.

— Николай. Слушай внимательно. У тебя в обойме два патрона, от силы три. Вокруг — восемь стволов. Начнёшь стрелять — положат. Конец. А бросишь ствол сам, добровольно — другой разговор. Явка с повинной, сотрудничество. Ты ж сам мент, знаешь, как это работает. Срок светит, да. Но живым. С шансом выйти. Подумай о дочке. Ты ж про неё всё время в дежурке рассказывал.

За плитой повисло долгое молчание. Слышно было только, как барабанит дождь по железным крышам да воет вдалеке сирена подкрепления.

— Манька, — тихо сказал наконец Колян. — Машка моя. Восемь лет ей. Я ж для неё, Сергеич. Ей операция была нужна, на сердце. Платная. Где я такие деньги возьму на дежурском окладе? Вот и докатился.

Голос его дрогнул. И в этот момент циничный, всё повидавший Воронцов вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает горечь. Потому что вот она — вся правда жизни в одной фразе. Не злодей. Не маньяк. Отец, которому нужны были деньги на операцию дочери. Слабый, отчаявшийся человек, сидящий теперь за бетонной плитой с пистолетом, в окружении бывших своих.

— Операцию сделали? — спросил Воронцов неожиданно для себя.

— Сделали, — отозвался Колян. — Полгода назад. Живёт Машка. Бегает. — Пауза. — Так что не зря, выходит. За одно это не зря.

— Тогда тем более не дури, — мягко сказал Воронцов. — Машке отец живой нужен. Пусть в тюрьме, пусть не скоро, но живой. А мёртвый ты ей на что? Бросай ствол, Коля. Слово даю — пальцем тебя никто не тронет. Сам тебя оформлю, по-человечески.

Снова тишина — долгая, тягучая. Воронцов чувствовал, как напряглись бойцы, готовые рвануть по команде. Чувствовал рядом частое дыхание Григорьева. Чувствовал холодную рукоять пистолета в собственной руке.

А потом из-за плиты раздался звук, которого все ждали, — глухой металлический стук. Пистолет, брошенный на мокрый асфальт.

— Всё, — устало сказал Колян. — Сдаюсь. Выхожу. Не стреляйте, мужики. Свои.

— Руки за голову! Медленно! — рявкнул командир группы.

Из-за плиты, подняв руки, вышел Колян — большой, грузный, в промокшей насквозь куртке, с лицом не злодея, а смертельно уставшего, раздавленного человека. Бойцы мгновенно скрутили его, уложили на асфальт, защёлкнули наручники. Он не сопротивлялся. Лежал в луже и молчал.

Воронцов медленно подошёл, опустил наконец пистолет. Посмотрел на бывшего сослуживца сверху вниз. Сказать было нечего — всё уже сказали.

— Зачем, Коля? — только и выдавил он. — Ну зачем по-настоящему? Пришёл бы ко мне. Скинулись бы всем отделом на операцию. Помогли бы. Люди же.

Колян поднял голову из лужи, посмотрел на Воронцова, и в глазах его блеснуло что-то похожее на слёзы — а может, просто дождь.

— Гордый я, Сергеич, — прохрипел он. — Просить не умею. Лучше украсть, чем на паперти стоять. Вот и доигрался, гордый.

Его подняли, повели к машине. Воронцов смотрел вслед и молчал. Григорьев стоял рядом — потрясённый, не находящий слов. Для него, с его красным дипломом и верой в чёткие границы между добром и злом, эта ночь была очередным обрушением картины мира. Преступником оказался не чужой, не абстрактный злодей из учебника, а свой, знакомый, тот, кто наливал ему чай и по-доброму подшучивал над «студентом».

— Александр Сергеевич, — наконец тихо сказал он. — Я не понимаю. Он же... он же мент. Двадцать два года. Как так?

Воронцов закурил, глядя, как отъезжает машина с Коляном.

— А вот так, студент. — Голос его был глухим, бесконечно усталым. — Помнишь, я говорил — по-настоящему злых единицы, а большинство просто слабые? Вот тебе живой пример. Не злодей Колян. Отец, которому деньги на дочь были нужны. Слабый человек, который раз оступился, а потом увяз по уши. Засосало. — Он затянулся. — Это и есть самое страшное в нашей работе. Не маньяки. Не бандиты. А вот такие — свои, обычные, понятные. Которые ломаются. И ты их потом ловишь, и сажаешь, и вроде всё правильно, по закону, а на душе мерзко. Потому что человека жалко. И понимаешь его. И от этого ещё хуже.

Он бросил окурок в лужу.

— Запомни эту ночь, Игорь. Хорошо запомни. Это и есть та самая работа, про которую я с первого дня талдычу. Не та, что в законе сто сорок четыре. А та, что душу выгрызает. Где нет чёрного и белого. Где предатель оказывается несчастным отцом, а вор — просто слабым мужиком. И где ты всё равно должен делать своё дело. Сажать. Потому что иначе нельзя. Потому что Зинаида Петровна без кольца сидит и плачет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.