Мария Марцева – Ментовские будни. Дело о пропавшей (страница 9)

— На вещах — может быть. Эксперты работают. Но он скажет — купил с рук, не знал, что краденое. — Воронцов остановился. — Нет, нужно другое. Нужно, чтоб он сам себя выдал. Или чтоб появился свидетель, который видел его на месте преступления.

В этот момент зазвонил телефон. Дежурный.

— Сергеич, тут такое дело. — Голос Коляна был встревоженный. — Только что заявление поступило. Ещё одна квартирная кража, на Полевой, дом десять. Сегодня утром. Хозяйка ушла на работу, вернулась — вынесли всё подчистую. Замок целый.

Воронцов и Григорьев переглянулись.

— Полевая, десять? — медленно проговорил Воронцов. — Это рядом с домом Соколова. Но Соколов-то у нас сидит со вчерашней ночи. Как он мог...

— В том и закавыка, — продолжил Колян. — Кража-то сегодняшняя. А ваш фигурант в камере. Значит, не он.

Воронцов медленно опустился на стул. В голове что-то щёлкнуло — то неприятное чувство, когда стройная картина вдруг даёт трещину.

— Игорь, — тихо сказал он. — А ведь это меняет дело. Если Соколов сидит, а кражи продолжаются тем же почерком — замок целый, хозяйка по расписанию ушла... значит, либо это совпадение, либо...

— Либо Соколов работал не один, — закончил Григорьев.

— Вот именно. — Воронцов поднялся, схватил куртку. — Поехали на Полевую. Срочно. Пока след горячий.

Квартира на Полевой, десять, оказалась точной копией предыдущих мест преступления — никаких следов взлома, чисто вынесено золото, деньги, мелкая техника. Хозяйка, женщина лет сорока, медсестра, причитала и заламывала руки.

— Я ж на сутки заступала, в больнице. С восьми утра. Каждую вторую субботу. Все соседи знают. И этот, новый участковый, тоже знает, он анкету заполнял на той неделе...

Воронцов резко повернулся к ней.

— Какой участковый? Семёнов?

— Да, кажется. Молодой такой, представительный. Всё про распорядок выспрашивал — когда дома, когда на работе. Я ещё подумала — какой дотошный.

Воронцов и Григорьев вышли на лестничную площадку. Воронцов был мрачен.

— Чуешь, студент? — тихо сказал он. — Новый участковый. Семёнов. Который пришёл на место Кравченко. Который заполнял анкеты у этой потерпевшей. А Соколов сидит.

— Думаете, Семёнов?.. — Григорьев осёкся. — Но он же сам к нам приходил, помогать вызвался.

— Вот именно. Сам пришёл. — Воронцов закурил прямо на площадке. — Помнишь, я тебе говорил — иногда всё слишком складно? Кравченко собирал данные, передавал Соколову. Кравченко сломался, ушёл. И тут — оп! — появляется новый участковый, который тоже собирает данные. А Соколов, между прочим, когда мы его брали, вёл себя странно уверенно. Будто знал, что отмажется. Будто у него есть прикрытие посерьёзнее сломленного Кравченко.

— Прикрытие, — снова повторил Григорьев это преследующее их слово.

— Слушай меня. — Воронцов понизил голос. — Кравченко был жертвой. Слабак, которого шантажом загнали в угол. Но кто-то же его шантажировал. Кто-то знал про его взятку, сфотографировал. Откуда у простого слесаря Соколова такие возможности — следить за участковым, ловить момент передачи денег? Это работа человека, который сам в системе. Который умеет вести наблюдение. Который знает, как ломать своих.

Григорьев почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Вы думаете, за Соколовым и Кравченко стоит кто-то третий? Кто-то из наших?

— Я думаю, что мы взяли исполнителя, а не организатора, — Воронцов выбросил окурок. — Соколов — руки. Кравченко — наводчик поневоле. А голова — кто-то ещё. И этот кто-то сейчас спокойно ходит в форме и заполняет анкеты у будущих жертв. И продолжает кражи, пока Соколов сидит и молчит, потому что боится организатора больше, чем нас.

Они вернулись в отдел. Воронцов первым делом поднял личное дело лейтенанта Семёнова. Читал долго, хмурясь.

— Интересно. — Он постучал пальцем по странице. — Семёнов Андрей Викторович. Переведён в наш район три недели назад. Аккурат, когда уволился Кравченко. А до этого служил... смотри-ка... в том же РОВД, что и Соколов когда-то проходил по второму делу. Пересекались. Теоретически могли знать друг друга.

— Это ещё не доказательство, — осторожно заметил Григорьев, помня вчерашние уроки.

— Не доказательство, — согласился Воронцов, и в глазах его мелькнуло одобрение — студент учился. — Это версия. Направление. Но направление хорошее. Знаешь, что мы сделаем? Мы устроим засаду. Настоящую. Грамотную. По уму.

— На Семёнова?

— На того, кто придёт за товаром в гараж Соколова. — Воронцов разложил на столе план кооператива «Сигнал». — Смотри. Соколов сидит. Если у него есть подельник, и подельник — организатор, то этот организатор занервничает. В гараже остался товар, который мы при ночном задержании толком не изъяли — опечатали бокс, но обыск-то только завтра по санкции. А там добра на хорошие деньги. Жадность, студент. Она сильнее страха. Подельник попытается вынести товар до обыска. Сегодня ночью. Последний шанс.

— А мы будем ждать.

— А мы будем ждать. Но на этот раз — правильно. — Воронцов снял трубку. — С группой. С санкцией. С прикрытием. И без всякой самодеятельности. Понял меня, ночной скакун?

Григорьев покраснел, но кивнул.

К ночи всё было готово. Жмыхов, узнав о новом повороте и о возможной причастности своего же участкового, поначалу рвал и метал — «опять подстава отделу, опять оборотни в погонах», — но санкцию на засаду дал и группу выделил. Слишком серьёзно пахло, чтобы отмахиваться.

Кооператив «Сигнал» снова окутала ночь — тёмная, сырая, насторожённая. Но теперь всё было иначе. В соседних боксах, заранее открытых и подготовленных, затаились бойцы группы захвата. Воронцов с Григорьевым сидели в неприметном «жигулёнке» с хорошим обзором на гараж сорок два. Григорьев — теперь с табельным оружием, которое ему выдали под расписку специально для операции.

— Главное — не дёргайся раньше времени, — в сотый раз повторял Воронцов, не отрывая глаз от опечатанного гаража. — Ждём, пока он войдёт, начнёт грузить. Чтоб с поличным, на товаре. Команда — по моему сигналу. Не раньше. Усвоил?

— Усвоил, Александр Сергеевич, — твёрдо ответил Григорьев. На этот раз — действительно усвоил.

Часы тянулись мучительно. Дождь барабанил по крыше машины. Воронцов выкурил полпачки. Григорьев напряжённо вглядывался в темноту, борясь со сном и адреналином одновременно.

Около двух часов ночи в дальнем конце улицы показалась машина. Без фар. Медленно, крадучись, она подкатила к кооперативу и остановилась поодаль. Из неё вышел человек. Огляделся — профессионально, привычно, как умеют только те, кто сам учил других вести наблюдение. И двинулся к гаражу сорок два, держа в руке кусачки — сбивать милицейскую печать.

— Идёт, — выдохнул Воронцов, подаваясь вперёд. — Идёт, голубчик. Тихо, Игорь. Тихо.

Человек подошёл к воротам. В свете фонарика, который он зажёг, мелькнуло лицо. Воронцов прищурился — и узнал. Это был не Семёнов.

Это было лицо, которое он хорошо знал. Лицо, которое он много раз видел в родном отделе.

— Мать честная, — прошептал Воронцов, и в голосе его была не злость, а горькое, тяжёлое узнавание. — Вот оно что. Вот кто всё это время...

Григорьев не видел лица, но почувствовал, как напрягся напарник.

— Кто это? — шепнул он. — Семёнов?

— Хуже, студент, — глухо ответил Воронцов, берясь за рацию. — Гораздо хуже. Это свой. Совсем свой.

Человек у гаража перекусил печать, взялся за замок. Воронцов поднёс рацию к губам, помедлил одно мгновение — последнее мгновение перед тем, как разрушить что-то, во что он не хотел верить, — и нажал тангенту:

— Всем группам. Работаем. Брать живым.

Ночь взорвалась светом фар, криками «Лежать! Полиция!» и топотом бойцов. Человек у гаража метнулся было в сторону, выхватывая из-за пояса пистолет, — и тут стало окончательно ясно, что это не случайный воришка, а кто-то, кто готов стрелять в своих. Грохнул выстрел, потом ещё. Пуля ушла в темноту, бойцы залегли. Засада, которая должна была пройти гладко, обернулась перестрелкой — короткой, злой, ночной.

Воронцов толкнул Григорьева вниз, на сиденье:

— Не высовывайся! У него ствол!

Сам он выкатился из машины, перекатился за колесо, вскинул пистолет. В прыгающем свете фар, под холодным осенним дождём, посреди гаражного кооператива, начиналась самая неприятная схватка в его восемнадцатилетней карьере — схватка со своим. С тем, кого он знал. С тем, кто всё это время был рядом и дёргал за ниточки, пока два опера — старый и молодой — распутывали клубок, не подозревая, что главная нить ведёт в их собственный отдел.

— Бросай оружие! — крикнул Воронцов в темноту, и голос его эхом заметался между гаражами. — Всё кончено! Тебе некуда бежать!

В ответ грохнул ещё один выстрел. И Воронцов понял: легко этой ночью не будет. Совсем не будет.

Глава 8. Двойной агент

Перестрелка длилась недолго. Человек у гаража стрелял грамотно — короткими, расчётливыми выстрелами, отступая между боксами, прикрываясь углами. Так стреляют не уличные бандиты, а те, кого учили в системе. Та же выучка, что и у самого Воронцова.

— Не подставляйтесь! — рявкнул командир группы из-за бетонной плиты. — Берём в коробочку! Сухов, Петров — слева в обход! Перекрыть выезд!

Воронцов, пригнувшись, перебежал к крайнему гаражу. Сердце колотилось, но руки были спокойны. Восемнадцать лет научили отделять страх от дела. Он выглянул из-за угла. Стрелявший залёг за бетонной плитой у самого забора, в тупике. Бежать было некуда — выезд перекрыли, забор высокий, с колючкой поверху.