Мария Марцева – Ментовские будни. Дело о пропавшей (страница 7)

— Александр Сергеевич, — зашептал Григорьев, и в голосе его звенело нетерпение. — Он же сейчас уедет! С товаром! Вот он, прямо перед нами! Берём!

— Тихо! — прошипел Воронцов, вцепившись в локоть напарника. — Стоять. Мы вдвоём, без группы, без оружия наготове. А он — рецидивист, дважды судимый. Может, у него там в гараже не только серёжки, но и ствол, и нож. Полезем наскоком — либо он уйдёт, либо кого из нас порежет. Ты этого хочешь?

— Но он уедет! — Григорьев аж подрагивал от азарта. — Уйдёт, и опять ищи его!

— Не уйдёт. — Воронцов был спокоен, как удав. — Запиши номер, мы и так знаем, где он живёт и где гараж. Зафиксируем, что приезжал, грузил сумку. Это уже основание. А брать будем грамотно. Завтра. С группой. Я тебе сказал — терпение.

Григорьев стиснул зубы, но подчинился. Он смотрел, как Соколов запирает гараж, садится в «копейку», заводит чихающий мотор и медленно уезжает прочь, увозя в багажнике сумку с чужим добром. Каждая клеточка молодого опера рвалась в бой, кричала, что преступник уходит, что надо действовать, хватать, вязать. Но Воронцов держал его железной хваткой, и Григорьев только бессильно сжимал кулаки.

— Вот так, студент, — сказал Воронцов, когда «копейка» скрылась за поворотом. Он закурил, руки его не дрожали. — Видел? Вот он, наш клиент. Живой, настоящий, с краденым в багажнике. И мы его отпустили. Знаешь почему?

— Потому что не были готовы, — глухо ответил Григорьев.

— Именно. Героем погибнуть легко. А вот взять гада так, чтоб он сел и не выкрутился, — это работа. — Воронцов выпустил дым. — Сейчас поедем в отдел. Доложим Жмыхову, оформим всё. А завтра вечером вернёмся. С группой захвата, с понятыми, с санкцией прокурора на обыск. И возьмём его тёпленьким, прямо в гараже, с поличным. Чтоб ни один адвокат не отмазал. Понял теперь, что такое терпение?

Григорьев медленно кивнул. Азарт постепенно отпускал, уступая место пониманию. Он смотрел на пустую улицу, где только что был преступник, которого они могли схватить — и не схватили. И впервые по-настоящему осознал разницу между желанием поймать и умением поймать.

— Понял, Александр Сергеевич, — тихо сказал он. — Завтра возьмём.

— Возьмём, — кивнул Воронцов, направляясь к машине. — Если ничего не сорвётся. А в нашем деле, студент, всегда что-нибудь да срывается. Так что не расслабляйся раньше времени.

Они сели в «Форд». Воронцов завёл мотор, и машина, недовольно зачихав совсем как соколовская «копейка», покатила обратно в отдел — готовить капкан, в который завтра вечером должен был угодить аккуратный, осторожный и до сих пор уверенный в своей безнаказанности Виктор Анатольевич Соколов.

Глава 6. Конфликт поколений

Жмыхов выслушал доклад, барабаня толстыми пальцами по столу, и лицо его становилось всё кислее.

— Значит, так. — Он сложил руки домиком. — Группу захвата дам. Но не сегодня. Завтра. Сегодня все на выезде — поножовщина на Заводской, два трупа, мне людей не хватает катастрофически. А санкцию на обыск гаража прокурор раньше завтрашнего полудня не подпишет, у него своя бюрократия.

— Пётр Аркадьевич, — нахмурился Воронцов, — а если он за ночь товар вывезет? Сегодня днём приезжал не по графику, сумку забрал. Чует он что-то.

— А ты что предлагаешь? — Жмыхов развёл руками. — Чтоб я тебе незаконно, без санкции, гараж вскрыл? Чтоб потом адвокат всё дело развалил? Сам же меня учил, старый чёрт. Терпение. Завтра, Саша. Всё завтра. А сегодня — наблюдайте, фиксируйте, но не лезьте. Это приказ.

Воронцов вышел из кабинета начальника мрачнее тучи. Григорьев ждал в коридоре, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Ну что? Когда берём?

— Завтра. — Воронцов закурил прямо в коридоре, плюнув на запреты. — Группы нет, санкции нет. Сегодня только пасём. Жмыхов запретил соваться.

— Завтра?! — Григорьев аж задохнулся от возмущения. — Александр Сергеевич, да он же за ночь всё вывезет! Вы сами сказали — он занервничал! Мы упустим его! Столько работы — и всё впустую из-за бумажки!

— Не из-за бумажки, а из-за закона, — устало ответил Воронцов. — Без санкции мы туда зайти не имеем права. А зайдём — суд всё выкинет, и Соколов выйдет чистеньким. Ты же юрист, красный диплом, сам должен понимать.

— Я понимаю! — Григорьев распалялся, голос звенел. — Но это же абсурд! Преступник вот он, мы знаем, где он, что он ворует, где прячет! А мы сидим и ждём бумажку, пока он уйдёт! Это и есть ваша хвалёная система? Это и есть работа?

Воронцов медленно повернулся к напарнику. В глазах его не было злости — была та самая бездонная усталость.

— Тише. — Голос его был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Не на митинге. Запомни, студент: эмоции в нашем деле — первый враг. Ты сейчас злишься, и от злости готов наделать глупостей. А глупости стоят дорого. Иногда — жизни. Иди домой. Остынь. Завтра поговорим на свежую голову.

Но Григорьев не остыл. Весь вечер он мерил шагами свою съёмную комнату на Тихорецкой, и внутри у него всё кипело. Перед глазами стояла Зинаида Петровна с её заплаканными глазами, обручальное кольцо с гравировкой «Зине от Коли», бежевая «копейка», увозящая краденое. Преступник был в двух шагах. А они ждали бумажку.

«Восемнадцать лет, — думал Григорьев с горечью молодости, которая всё видит в чёрно-белом цвете. — Восемнадцать лет, и он научился только ждать и бояться начальства. Растерял весь огонь. А я не хочу так. Я не хочу через восемнадцать лет смотреть в трещину на стене и ждать пенсии».

Около десяти вечера он не выдержал. Натянул куртку, сунул в карман служебное удостоверение — оружие ему, стажёру, ещё не выдали — и вышел в дождливую ночь. «Только посмотрю, — убеждал он себя, ловя машину. — Только проверю, на месте ли он. Если вывозит товар — позвоню Воронцову, и пусть тогда хоть Жмыхов, хоть прокурор. А если всё тихо — никто и не узнает».

Так молодость уговаривает себя на глупости — шаг за шагом, каждый из которых кажется разумным.

Кооператив «Сигнал» ночью был совсем другим — тёмным, мокрым, зловещим. Редкие фонари выхватывали из мрака ряды боксов, лужи блестели, как чёрные зеркала. Григорьев пробрался к угловому гаражу номер сорок два, прячась в тени. Сердце колотилось.

В боксе горел свет. Узкая полоска пробивалась из-под ворот и из щели окошка под крышей. Изнутри доносились звуки — что-то двигали, чем-то гремели. Соколов был там. И, судя по звукам, действительно собирался — упаковывал, грузил.

«Вывозит! — мелькнуло у Григорьева. — Я был прав! Сейчас он всё увезёт, и завтра брать будет нечего!»

Надо было позвонить Воронцову. Это было единственно правильное решение. Григорьев даже достал телефон, нашёл номер. Но палец завис над кнопкой. «И что я ему скажу? Что приехал сюда вопреки приказу? Он меня отчитает, велит уезжать, а пока приедет — Соколов уйдёт. Нет. Я хотя бы посмотрю, что он грузит. Подберусь ближе».

Григорьев тихо двинулся вдоль стены к окошку. Хотел заглянуть, оценить, зафиксировать. Под ногой хрустнул битый кирпич — оглушительно громко в ночной тишине.

Звуки в гараже мгновенно стихли.

Григорьев замер, вжавшись в холодную кирпичную стену. Сердце бухало так, что, казалось, слышно на весь кооператив. Секунда. Две. Три. Тишина.

А потом ворота с грохотом распахнулись, и в проёме возник Соколов — кряжистый, с монтировкой в руке, с лицом, на котором не было ни страха, ни паники, только холодная звериная настороженность зверя, который семь лет на воле и не намерен возвращаться обратно.

— Кто здесь? — рыкнул он, шаря глазами по темноте.

Григорьев понимал, что нужно тихо отступить, раствориться в темноте. Но молодость и азарт сделали своё дело. Он шагнул вперёд, выхватывая удостоверение:

— Полиция! Уголовный розыск! Стоять, Соколов!

Это была роковая ошибка. Он назвал фамилию. Он выдал, что его пасут, что знают, кто он. Глаза Соколова сузились.

— Один, мент? — процедил он, перехватывая монтировку поудобнее. — Молодой, зелёный. Один припёрся, дурачок.

Он не стал убегать. Он шагнул на Григорьева — быстро, неожиданно для своей комплекции. Григорьев, обученный в армии рукопашке, попытался уйти от удара, перехватить руку. Но Соколов был не уличным гопником — он был битым, тёртым, дравшимся на зоне. Монтировка свистнула, и хотя Григорьев успел уклониться от головы, удар пришёлся вскользь по плечу. Боль обожгла руку. Григорьев охнул, отшатнулся, поскользнулся на мокром асфальте и упал.

Соколов навис над ним, занося монтировку для второго удара — уже наверняка, по голове. В тусклом свете фонаря лицо его было страшным, решившимся. Григорьев вскинул здоровую руку, понимая, что не успеет, что сейчас...

Грохнул выстрел.

Пуля ударила в асфальт у самых ног Соколова, брызнув крошкой. Тот замер, обернулся.

Из темноты, прихрамывая и тяжело дыша, выходил Воронцов. В вытянутой руке — табельный пистолет, направленный точно в грудь Соколову. Лицо опера было страшным — не от злости, от чего-то более глубокого.

— Брось железку, Витя, — сказал он негромко, но так, что было ясно: выстрелит без колебаний. — Брось, я сказал. Второй раз в воздух стрелять не буду. Следующая — в брюхо. И поверь старику — это очень больно и очень долго.

Соколов смотрел на ствол, на руку, которая не дрожала, в глаза человека, который явно умел и готов был стрелять. Расчёт зверя сработал мгновенно: монтировка против пистолета — проигрыш. Он медленно разжал пальцы. Железо звякнуло об асфальт.