Мария Марцева – Ментовские будни. Дело о пропавшей (страница 4)

Когда участковый ушёл, Григорьев тут же повернулся к напарнику:

— Александр Сергеевич! Вы слышали? Кравченко! Тот самый участковый, который обходил квартиры всех потерпевших! Который анкеты заполнял, данные собирал! И он уволился именно тогда, когда пошли кражи! Это же он! Он собрал информацию, передал Соколову, а сам исчез!

Воронцов медленно затушил сигарету.

— Сядь, Игорь. И дыши ровно. — Он подождал, пока напарник опустится на стул. — Давай разложим. Что у нас есть на Кравченко? Он обходил квартиры потерпевших. Это раз. Он уволился перед началом краж. Это два. Звучит складно, согласен. Только знаешь, что это называется?

— Что?

— Слишком складно. — Воронцов прищурился. — Когда всё так гладко ложится, у меня внутри звоночек звенит. Восемнадцать лет звенит. Жизнь — она кривая, в ней так аккуратно ничего не складывается. А вот версии — они складываются. Особенно те, которые кто-то специально для нас приготовил.

— То есть вы думаете, его подставляют?

— Я думаю, что не надо спешить. — Воронцов придвинул к себе телефон. — Давай-ка я позвоню кадровикам и узнаю про этого Кравченко всё. Когда пришёл, когда ушёл, какие были взыскания, поощрения. И заодно — куда он на самом деле делся.

Звонок занял двадцать минут, в течение которых Воронцов в основном слушал, мычал в трубку и черкал что-то в блокноте. Когда он повесил трубку, лицо его было задумчивым.

— Интересные дела, студент. Дмитрий Михайлович Кравченко, участковый с восьмилетним стажем. Характеристики отличные, ни одного взыскания, благодарности от жителей. Образцовый, в общем, опер. А три недели назад подал рапорт на увольнение по собственному. Причина — уход за больной матерью в Воронеже.

— Ну вот! — Григорьев аж привстал. — Идеальная легенда! Прикинулся хорошим, собрал данные и сбежал!

— А теперь — самое вкусное. — Воронцов поднял палец. — Я попросил пробить, в Воронеже ли он. Так вот, по данным сотовой связи, телефон Кравченко последние три недели исправно светится здесь. В нашем городе. В нашем районе. Никуда он не уезжал.

Григорьев замер с открытым ртом.

— Значит... он соврал про мать?

— Либо соврал, либо телефон оставил, а сам уехал. Но это вряд ли. — Воронцов поднялся, накинул куртку. — Знаешь, что мне это говорит? Что человек уволился под выдуманным предлогом и остался в районе, скрывая это. А такое поведение, Игорь, бывает у двух типов людей. У тех, кто что-то затевает. И у тех, кто чего-то очень сильно боится.

— И как понять, кто из них Кравченко?

— А вот это мы сейчас и выясним. Поехали к нему домой. Адрес у меня есть.

Дмитрий Михайлович Кравченко жил в обычной двушке на пятом этаже блочной девятиэтажки. Воронцов нажал на кнопку звонка, и они стали ждать. За дверью послышались шаги — осторожные, крадущиеся. Потом всё стихло. В глазке мелькнула тень.

— Дмитрий Михайлович, — спокойно сказал Воронцов в закрытую дверь. — Уголовный розыск. Мы знаем, что вы дома. Откройте, разговор есть. Хороший разговор, не для протокола.

Долгая пауза. Потом щёлкнул замок, второй, загремела цепочка. Дверь приоткрылась. На пороге стоял мужчина лет сорока, осунувшийся, небритый, с красными от недосыпа глазами. На бывшего образцового участкового он походил мало. Скорее на загнанного зверя.

— Проходите, — глухо сказал он. — Только тихо. Соседям ни к чему.

Квартира была неприбранной, на столе — гора немытой посуды и пустые бутылки. Кравченко выглядел человеком, который давно перестал следить за собой и за домом. Он опустился на стул, обхватил голову руками.

— Я знал, что вы придёте, — пробормотал он. — Рано или поздно. По кражам, да?

— По кражам, — кивнул Воронцов, садясь напротив. Григорьев остался стоять у двери, готовый в любой момент действовать. — Рассказывай, Дмитрий Михайлович. Всё рассказывай. Я же вижу, тебе тяжело носить это в себе.

Кравченко поднял голову. В глазах его стояли слёзы — слёзы измотанного, отчаявшегося человека.

— Я никого не обкрадывал, — сказал он. — Клянусь, я ни одной квартиры не вскрыл. Но... я виноват. Виноват, что струсил.

— Давай по порядку, — мягко сказал Воронцов. Он умел, когда надо, быть мягким — это тоже было оружием, не хуже терпения.

— Соколов, — выдавил Кравченко. — Виктор. Я его знал по участку, он же слесарем в ЖЭКе работал. Нормальный вроде мужик был, хоть и сидел раньше. Я к нему присматривался по службе, но он чистый ходил, не лез ни во что. А месяца два назад он ко мне подошёл. И говорит: Дима, мне нужны данные. Кто когда из дома уходит, у кого что в квартире. А я тебе процент.

— И ты согласился, — без осуждения, просто констатируя, сказал Воронцов.

— Не сразу. — Кравченко сглотнул. — Я отказался сначала. А он... он показал мне фотографии. Я полгода назад взял на лапу. С коммерсанта одного, чтобы дело замять. Глупость, разовая, бес попутал. А Соколов как-то узнал, заснял момент передачи денег. И сказал: или ты со мной, или я эти фото твоему начальству. Тогда тебе не увольнение — тебе срок.

— Шантаж, — тихо произнёс Григорьев от двери.

— Шантаж, — кивнул Кравченко. — Я и поплыл. Дал ему данные по нескольким квартирам — кто когда уходит, я ж по участку всё знал, анкеты заполнял. А когда понял, что он начал воровать по моим наводкам, — испугался до смерти. Уволился, наврал про мать, заперся дома. Думал, отсижусь, всё уляжется. А оно вон как.

Воронцов молчал, переваривая. Картина складывалась — но не так, как предполагал Григорьев. Участковый оказался не вдохновителем, а жертвой. Слабым человеком, которого сломали и использовали.

— Дмитрий Михайлович, — наконец сказал Воронцов. — Где сейчас Соколов? Это главное.

— Не знаю, — Кравченко покачал головой. — Он мне не докладывает. Но... — он замялся. — Он как-то обмолвился, что у него есть надёжное место. Гараж где-то в районе старых кооперативов, за рынком. Там он, говорил, и инструмент держит, и товар, пока не сбудет. Номер не знаю, но это где-то там.

Воронцов поднялся.

— Вот что, Дмитрий Михайлович. Ты сейчас поедешь с нами. Дашь показания официально. Всё, как мне рассказал, — и про Соколова, и про шантаж, и про взятку.

Кравченко вздрогнул:

— Но тогда мне конец. Взятка — это статья.

— Конец тебе будет, если будешь молчать, — жёстко сказал Воронцов. — А если сам всё расскажешь, поможешь взять Соколова — это смягчающее. Деятельное раскаяние. С хорошим адвокатом, может, и условным отделаешься. Я тебе не обещаю. Но шанс есть. А молчать — шанса нет. Понял?

Кравченко долго смотрел в пол. Потом медленно кивнул и пошёл одеваться.

Уже в машине, везя сломленного участкового в отдел, Григорьев тихо сказал:

— Александр Сергеевич, а ведь я был прав. Кравченко действительно причастен. Я с самого начала на него думал.

Воронцов глянул на напарника через зеркало заднего вида и усмехнулся — невесело.

— Прав, да не прав, студент. Ты думал, он злодей, который всё спланировал. А он — слабак, которого сломали. Чувствуешь разницу? — Он закурил, приоткрыв окно. — Если бы мы с твоей версией влетели сюда с наручниками и обвинениями, он бы замкнулся, вызвал адвоката и молчал. И мы бы потеряли его как свидетеля. А так — я с ним по-человечески, и он мне всё выложил. И теперь у нас есть и свидетель, и наводка на гараж.

Григорьев молчал, глядя в окно на проплывающие серые дома.

— Запомни, Игорь, — продолжал Воронцов. — Виноватых много. А по-настоящему злых — единицы. Большинство просто слабые, трусливые, запутавшиеся. Их не ненавидеть надо, их понимать надо. Понимать — чтобы раскрутить. Кравченко взятку взял? Взял. Ответит. Но он не вор. Вор — это Соколов. И он сейчас сидит в каком-то гараже за рынком и думает, что всё схвачено.

— А мы его возьмём?

— Возьмём. — Воронцов выбросил окурок в окно. — Только не наскоком. Сперва найдём этот гараж. Их там за рынком сотни. Будем искать. А потом — засада. Тихая, грамотная. Чтобы он сам к нам в руки пришёл, с поличным. С краденым в руках. Чтоб ни один адвокат не отмазал.

Машина свернула к отделу. На заднем сиденье молча горбился бывший участковый Кравченко — человек, чья образцовая биография рассыпалась из-за одной минутной слабости. А где-то за рынком, в лабиринте старых гаражей, ничего не подозревая, сидел Виктор Соколов. И петля вокруг него уже начинала затягиваться — медленно, но верно, как всё, что делал старший оперуполномоченный Воронцов.

Глава 4. Молодой стажёр

Допрос Кравченко затянулся до самого вечера. Воронцов вёл его неспешно, по-стариковски обстоятельно, выкуривая сигарету за сигаретой, пока Григорьев печатал протокол на скрипучей клавиатуре старенького компьютера. Бывший участковый говорил долго, путано, иногда срывался, но в целом картина выходила цельная: шантаж, фотографии, переданные Соколову данные о жильцах. Когда Кравченко наконец увели в камеру до решения суда, за окном уже стемнело.

— Ну что, студент, — Воронцов потянулся так, что снова хрустнули позвонки, — первый рабочий день у тебя выдался не из лёгких. Свидетеля раскрутили, версию обкатали, наводку получили. По нынешним меркам — урожайный денёк.

Григорьев откинулся на стуле, потёр уставшие глаза. Идеально выглаженная утром рубашка к вечеру помялась, галстук съехал набок, но в глазах горел тот особый огонёк, который Воронцов хорошо помнил по себе восемнадцатилетней давности.