Мария Марцева – Ментовские будни. Без вести пропавший (страница 9)

Он завёл машину, но не тронулся — сидел, думал.

— Слушай меня, Игорь. Теперь самое сложное начинается. До этого мы факты собирали. А теперь нам с этими фактами что-то делать надо. И вот тут начинается настоящая грязь. Потому что папа-Мерзляков — он не дурак. Он понимает: если дело раскрутить, его сын сядет. Больной сын, единственный теперь, после смерти Кати, ребёнок. И папа этого не допустит. Он будет драться. Деньгами, связями, угрозами. Всем, что у него есть. А есть у него много.

— Что будем делать?

— Пока — собирать. Тихо. — Воронцов был жёстким. — Никаких рапортов наверх, никаких докладов начальству. Мы с тобой пока единственные, кто знает всю картину. И это наш единственный козырь. Знание. Как только мы его выложим — нас тут же попытаются либо купить, либо сломать. Так что сидим тихо, до собираем доказательную базу. Мне нужно: всё по смерти Кати, материал проверки, показания подруги — но уже официально, под протокол. Мне нужна связь Артёма с этой ночью — пусть Доктор, если припрёт, подтвердит. Мне нужен Бекоев, который заказчика назовёт. По кусочку, Игорь. По кирпичику.

— А с Соколовым что? Он же в реанимации. Если очнётся и заговорит…

— Если Соколов очнётся, он нам ничего не скажет, — Воронцов покачал головой. — Ему-то это зачем? Признать, что его за убийство девочки резали? Нет. Он будет молчать или врать — мол, напали неизвестные, ограбить хотели. Ему правда невыгодна. Так что от Соколова толку не жди. Он, если выживет, ещё и потерпевшим прикинется, защиты от государства потребует. — Воронцов усмехнулся. — Знаешь, что самое поганое? Что мне их обоих не жалко по отдельности, а вместе — жалко всех. И мёртвую Катю, которую этот гад в могилу свёл. И больного Артёма, который сам себя в петлю загоняет местью. И даже папу-Мерзлякова, который сначала дочь не уберёг, а теперь сына потеряет — так или иначе.

Он наконец тронулся с места, медленно поехал сквозь дождь.

— Игорь, и вот ещё что. Самое важное. Теперь, когда мы знаем мотив, мы понимаем, с чем имеем дело. Это не бандитская разборка, не межэтнический конфликт, не борьба за землю. Это семейная трагедия. Отец, дочь, сын. Любовь, наркотики, смерть, месть. И когда такое дело попадает в руки — тут, Игорь, голову терять нельзя. Тут на эмоциях нельзя. Потому что и посадить мстителя за убитую сестру — паскудно. И отпустить человека, который пошёл резать другого, — нельзя, иначе какая мы тогда полиция. Тут надо думать. Крепко думать.

— А вы уже придумали? — осторожно спросил Григорьев.

— Нет ещё, — честно ответил Воронцов. — Но придумаю. У меня, Игорёк, восемнадцать лет за плечами таких вот неразрешимых ситуаций. И я тебе так скажу: чистого, красивого решения тут не будет. Будет компромисс. Грязноватый, кривой, но такой, чтоб совесть хоть как-то унять. Чтоб и закон формально соблюсти, и людей зря не растоптать. Где-то посередине. Я это умею. Не горжусь, но умею.

Он помолчал, потом добавил тише:

— А пока — копаем. И ждём. Потому что я тебе вот что скажу: папа-Мерзляков уже знает, что мы рядом. Чует. Такие люди всё чуют. И скоро он сам к нам выйдет. Не сегодня-завтра. Придёт договариваться. С деньгами или с угрозами — но придёт. И вот тогда, Игорь, и начнётся самое интересное. Тогда мы и узнаем, чего стоим — ты, я и вся наша работа.

Он бросил окурок в приоткрытое окно, под дождь.

— А Катю жалко. Девчонку эту. Двадцать два года. Связалась не с тем человеком — и вся жизнь под откос. И ведь таких, Игорь, тысячи. Только за большинство из них никто мстить не идёт. Лежат себе тихо в земле, и дела на них закрыты «за отсутствием». А этой повезло — был брат, который любил. Хотя… — Воронцов помолчал, — какое тут везенье. Один в могиле, второй — на ладан дышит и в тюрьму смотрит. Хорошенькое везенье. Чужая кровь, Игорь. Сколько же её в этом деле. И вся — родная кому-то.

Машина свернула на проспект, вливаясь в поток мокрых огней. Воронцов вёл молча, и Григорьев на том конце провода тоже молчал — оба переваривали то, что теперь знали. Дело, начавшееся как банальная поножовщина у ночного клуба, обернулось историей о загубленной любви, о мести и о той страшной несправедливости, когда виноватый становится потерпевшим, а отомстивший за кровь — преступником.

— Завтра в отдел к девяти, — сказал наконец Воронцов. — Будем думать, как с этим жить дальше. И, Игорь… молодец. Хорошо копаешь. Из тебя выйдет толк. Если не сломаешься о такие вот дела.

— А вы не сломались, — тихо ответил Григорьев.

— Я? — Воронцов невесело хмыкнул. — Я, Игорёк, давно сломался. Просто привык так жить. Это разные вещи. Спокойной ночи.

Он отключился и поехал домой — туда, где его ждала пустая квартира, недопитая бутылка и долгая бессонная ночь наедине с чужой кровью, ставшей теперь и его болью тоже. Где-то в дорогом особняке умирал от горя и страха отец, потерявший дочь и теряющий сына. Где-то в реанимации цеплялся за жизнь человек, которого по-хорошему стоило бы судить. А где-то лежал в чужой кровати больной мститель, чьё сердце держалось на ниточке, — и эта ниточка вот-вот должна была затянуться в петлю.

«Истинный пострадавший, — думал Воронцов, паркуясь у дома. — А кто тут истинный-то? Катя в могиле? Артём с дыркой и больным сердцем? Папа, у которого вся семья под откос? Все пострадавшие. Все до одного. Кроме разве что Соколова. Этот — единственный виноватый. И единственный, кого закон будет защищать. Вот такая, брат, арифметика».

Он поднялся к себе, налил водки и сел у окна. Завтра предстояло решать, что делать с правдой, которая никому не нужна и всем опасна. А пока он просто сидел и смотрел на дождь, думая о девочке по имени Катя, которую никогда не видел живой и за которую теперь почему-то болело и его сердце.

ГЛАВА 8. ЗАКАЗ ИЛИ СЛУЧАЙНОСТЬ

Утром в отделе пахло, как всегда, — прелым линолеумом, вчерашним кофе и сыростью, которую нагоняли мокрые куртки сотрудников. Воронцов пришёл к девяти, как и договаривались, но Григорьев уже сидел за столом — свежий, выбритый, с разложенными папками. Молодой времени даром не терял.

— Не спал, что ли? — буркнул Воронцов, вешая куртку на спинку стула.

— Поспал часа три, — отозвался Григорьев. — Не до сна было, Александр Сергеевич. Я тут всю ночь материал по делу раскладывал. И знаете что? Мне теперь всё это покоя не даёт. Версия драки — она ведь окончательно рассыпалась.

— Садись, рассказывай, — Воронцов налил себе из общего чайника бурой жижи, которую тут называли чаем, и устроился напротив. — Что у тебя рассыпалось.

Григорьев развернул к нему лист бумаги — аккуратную схему, расчерченную от руки, со стрелками, именами и временными метками. Юрист до мозга костей, любил всё разложить по полочкам.

— Смотрите. С самого начала мы рассматривали это как поножовщину. Драку. Двое сцепились, оба порезались. Так? Но если разобрать по деталям — никакая это не драка. Это спланированная операция. От и до. И я вам по пунктам докажу.

— Доказывай, — Воронцов отхлебнул, поморщился. — Люблю, когда по пунктам.

— Пункт первый. Место. — Григорьев ткнул ручкой в схему. — Проулок за «Палладиумом». Глухой, тёмный, без камер, между клубом и трансформаторной будкой. Случайные драки случаются, где угодно — в зале, у барной стойки, на парковке, где люди столкнулись и завелись. А тут — конкретное место, специально выбранное. Без свидетелей, без записи. Кто-то знал, что именно там нет камер. Кто-то это место разведал заранее.

— Согласен. Дальше.

— Пункт второй. Время. Без четверти четыре утра. Клуб уже почти пустой, шумная компания — те кавказцы из зала — давно уехали. Самое глухое время. Драки спьяну случаются в разгар веселья, в полночь, в час, когда народу полно и страсти кипят. А не под утро, когда все разошлись. Это время тоже выбрано. Чтоб никто не помешал.

— Логично. Третий.

— Пункт третий — и тут уже совсем не похоже на случайность. — Григорьев перевернул лист. — Охранник, Руслан. Его подкупили заранее, часа в три. Подошёл человек Бекоева, дал денег, сказал — не суйся, что бы ни услышал. То есть к четырём утра площадка была уже зачищена. Свидетеля на входе нейтрализовали загодя. Так не делают перед случайной дракой, Александр Сергеевич. Так делают перед спланированной акцией. Кто-то всё рассчитал по часам.

— По часам, — кивнул Воронцов. — Дальше давай.

— Пункт четвёртый. Группа обеспечения. — Григорьев загнул палец. — Бригада Бекоева. Трое на чёрном джипе. Они не дрались, не лезли в проулок. Они стояли в оцеплении. Охраняли встречу снаружи и держали наготове машину для эвакуации. Это не приятели, которые случайно оказались рядом и потом помогли раненому. Это группа поддержки, заранее расставленная по местам. С чёткими задачами: подкупить охрану, проследить периметр, вывезти своего. Как на военной операции.

— Тебя в армии этому учили, лейтенант? — усмехнулся Воронцов.

— В том числе, — серьёзно ответил Григорьев. — Я когда служил, насмотрелся, как операции планируются. И вот это — оно один в один. Распределение ролей, тайминг, пути отхода. Пункт пятый. Оружие. Помните, Лидия Петровна говорила — два разных ножа. У Соколова стилет, тонкий. У Артёма — что-то широкое, рубленое. Оба пришли вооружёнными. Каждый со своим. Это не «схватили что под руку попалось в пылу ссоры». Это два человека, которые шли на встречу, заранее зная, что она может закончиться кровью. И готовились к ней.