Мария Марцева – Ментовские будни. Без вести пропавший (страница 11)

Мерзляков сидел у стола для совещаний — не напротив майора, как посетитель, а сбоку, как равный. Лет пятидесяти пяти, плотный, с гладко выбритым лицом и руками ухоженными, без мозолей. Дорогой костюм, тихий галстук, запонки. Ничего кричащего — всё говорило о деньгах без желания их демонстрировать. Воронцов таких людей знал: они не носят золотые цепи и не ездят на кричащих машинах. Они просто везде проходят без очереди.

Петренко при виде Воронцова привстал, что само по себе было необычно.

— Александр Сергеевич, вот, познакомься. Аркадий Львович Мерзляков. Депутат городского собрания, общественный деятель. — Майор говорил ровно, но Воронцов слышал в голосе напряжение. — Аркадий Львович хотел поговорить лично. По делу о поножовщине у «Палладиума».

Воронцов кивнул, придвинул стул и сел напротив гостя. Не спросил разрешения, не поздоровался церемонно — просто сел, как садятся на допросе.

— Слушаю.

Мерзляков смотрел на него спокойно. Не высокомерно, не враждебно. Изучающе. Так смотрит человек, который привык разбираться в людях и сейчас решает, с кем имеет дело.

— Александр Сергеевич, — начал он негромко. — Я приехал сюда сам. Без адвоката, без помощников. Это должно говорить вам о том, что я хочу честного разговора. Без формальностей.

— Честный разговор — это хорошо, — Воронцов достал пачку, покосился на майора. — Можно?

Петренко кивнул, хотя явно поморщился. Мерзляков не отреагировал. Воронцов закурил, откинулся на спинку.

— Говорите, Аркадий Львович. Я слушаю.

— Вы умный человек, — сказал Мерзляков. — Опытный. Вы уже, полагаю, знаете достаточно. Иначе бы меня сюда не вызвали. — Он сделал паузу. — Или вы сами пришли к тому, что я думаю, что вы знаете?

Воронцов выпустил дым.

— Пришёл. Ваш сын Артём. Поножовщина в проулке. Соколов в реанимации. Бекоев в обезьяннике. Всё это — одна история. И я её знаю.

Мерзляков не дрогнул. Только что-то чуть изменилось в глазах — не страх, нет. Скорее — усталость. Та же, что Воронцов видел у Доктора. Усталость человека, который нёс груз слишком долго.

— Значит, знаете. — Он помолчал. — Тогда вы, наверное, знаете и про Катю.

— Знаю, — коротко ответил Воронцов.

Мерзляков положил руки на стол, сцепил пальцы. Молчал несколько секунд.

— Она была… — он начал и остановился. Потом снова: — Катя была лучшим, что у меня было в жизни. Умнее Артёма, живее, светлее. Он это знал. Он её боготворил. Они были очень близки. — Голос у него не дрогнул, но говорил он медленно, осторожно, как ступают по льду. — Когда она появилась с этим Соколовым… я не сразу понял, что происходит. Думал — роман, пройдёт. Пока понял — было уже поздно. Она была подсажена. Полностью. Я пытался. Реабилитация, врачи, частные клиники за границей. Три раза. Она возвращалась — и снова к нему. Он её держал. Не чувствами — страхом и иглой.

Воронцов курил, не перебивая. Петренко сидел тихо, как будто его не было.

— А потом её не стало, — продолжал Мерзляков. — Официально — передозировка. Я знаю, что он это устроил. Знаю, но доказать не смог. Алиби. Всё чисто. Полиция закрыла дело. — В голосе впервые мелькнула горечь, острая, как порез. — Полиция закрыла дело про мою девочку. Несчастный случай. Двадцать два года, несчастный случай.

Он поднял глаза на Воронцова.

— Артём сказал мне, что хочет сделать это сам. Я пытался его отговорить. Несколько месяцев. Говорил — нельзя, ты больной, ты себя убьёшь, у тебя сердце. Он не слушал. Он говорил, что Катя не может остаться без ответа. Что это его долг. — Мерзляков медленно провёл ладонью по лицу. — В какой-то момент я понял, что не могу его остановить. И решил хотя бы сделать так, чтобы он не погиб. Обеспечить его. Прикрыть. Вывезти, если что-то пойдёт не так.

— Но пошло не так, — сказал Воронцов.

— Пошло не так, — кивнул Мерзляков. — Соколов был опытнее. Артём ранен. Жив — и на том спасибо. Сердце держится. Пока.

Воронцов затушил сигарету о край пепельницы, которую нашёл на подоконнике. Посмотрел на Мерзлякова в упор.

— Аркадий Львович, вы сказали — хотите честного разговора. Я вас услышал. Теперь мой черёд говорить честно. Вы понимаете, что я должен делать? По закону? Ваш сын — подозреваемый в покушении на убийство. Организованная группа, предварительный сговор. Вы — организатор. Бекоев — пособник. Это очень серьёзные статьи.

— Понимаю, — ровно ответил Мерзляков.

— И вы пришли сюда не для того, чтобы сдаться. Значит — договариваться. — Воронцов наклонил голову. — Так о чём именно?

Мерзляков не отвёл взгляда.

— Я не пришёл покупать вас, Александр Сергеевич. Я видел вашу карьеру — восемнадцать лет, ни одного взыскания за коррупцию, несколько дел, которые вы раскрыли вопреки желанию начальства. Покупать вас бессмысленно. Вы не продаётесь — это не оскорбление, это уважение. — Он помолчал. — Я пришёл объяснить. И попросить.

— Объясняйте.

— Соколов жив. Он в реанимации, но выживет — врачи сказали. Если он захочет — он подаст заявление, и тогда у вас будет потерпевший. Но Соколов не подаст заявление. Потому что он знает, за что его резали. И он знает, что, если всё выйдет наружу — что он сделал с Катей, как он её держал, как она умерла, — он окажется в куда худшем положении, чем потерпевший. У него могут появиться свои проблемы. Серьёзные проблемы. — В голосе Мерзлякова не было угрозы — только констатация. — Соколов будет молчать. Это я вам обещаю.

— Значит, потерпевшего нет. — Воронцов внимательно смотрел на него.

— Без потерпевшего дело разваливается само по себе, — кивнул Мерзляков. — Бекоев не заговорит — ему тоже невыгодно. Доктор промолчит. Охранник — вы сами понимаете. У вас есть косвенные. Бред мальчика в горячке, кровь на асфальте, записи камер. Это не дело, Александр Сергеевич. Это версия. Хорошая версия, умная — я понимаю, что вы хорошо поработали. Но до суда не дотянет.

Воронцов молчал. Мерзляков продолжил.

— Я прошу вот что. Не я прошу — я отец, который потерял дочь и не хочет потерять сына. Прошу дать этому делу умереть тихо. Соколов выживет и останется при своём. Артём получит урок — страшный, тяжёлый, но живой урок. И я его не отпущу больше на подобные авантюры. Это я вам обещаю лично. — Он чуть подался вперёд. — А вы можете закрыть дело по «нападению неустановленных лиц». Соколов без документов, свидетелей нет, потерпевший сам молчит. Это законно. Это не подлог. Просто дело без доказательной базы.

Петренко кашлянул, давая понять, что он тут тоже есть. Воронцов на него не посмотрел. Смотрел на Мерзлякова.

— И что я с этого имею?

— Ничего, — спокойно ответил Мерзляков. — Я же сказал — покупать вас не пришёл. Вы ничего не имеете. Кроме того, что мальчик с больным сердцем не сядет в тюрьму за то, что мстил убийце своей сестры. И что убийца этой сестры не выйдет из больницы потерпевшим с цветами и компенсацией.

Долгая пауза. За окном шёл дождь, и капли стучали по жалюзи ровно, как метроном.

— Значит, — медленно проговорил Воронцов, — вы пришли не с деньгами. Вы пришли с аргументами.

— Именно. И с правдой. Которую вы и сами знаете.

Воронцов встал, прошёлся к окну. Постоял, глядя сквозь жалюзи на серую улицу. Потом повернулся.

— Аркадий Львович, я вам скажу кое-что. Не для протокола и не для майора. По-человечески. — Он посмотрел Мерзлякову прямо в глаза. — Вашу дочь мне жалко. По-настоящему. Это была настоящая жертва, и виновный в её смерти гуляет на свободе. Ваш сын — дурак, но понятный дурак, и я его понимаю. Любой понял бы. Это всё — правда.

Он помолчал.

— И вот ещё правда. То, что вы сейчас сделали, придя сюда, — это был поступок умного человека. Вы не стали давить через прокуратуру, не стали звонить куда надо, не сунули конверт майору, хотя могли всё это. Вы пришли и поговорили, как человек с человеком. Я это ценю. По-настоящему.

Мерзляков молча ждал.

— Но, — Воронцов поднял палец, — я вам не скажу сейчас ни «да», ни «нет». Я не принимаю такие решения за пятнадцать минут. Это дело — моё. Я его вёл с первой ночи. И я сам решу, что с ним делать. Не вы, не майор, не ваши адвокаты. Я.

— Я это понимаю, — кивнул Мерзляков.

— Отлично. — Воронцов подошёл к столу, опёрся на него руками, навис над депутатом. — Тогда слушайте условие. Моё. Одно, и оно не обсуждается. Соколов. Он выживет, вы говорите. Хорошо. Он помолчит про то, что с ним случилось, — я это допускаю. Но я хочу, чтобы по смерти вашей дочери проверка была возобновлена. Не формальная, а настоящая. Я хочу, чтобы материалы легли на стол следователю, который занимался тем делом. Соколов виновен в гибели Кати — я в это верю. Может, доказать не получится, может, он снова выйдет сухим. Но попытка должна быть. За это, — Воронцов выпрямился, — я буду думать над вашей просьбой. Не обещаю ничего. Но буду думать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.