Мария Марцева – Ментовские будни. Без вести пропавший (страница 10)

Он откинулся на спинку стула.

— И последнее, шестое. Документы Соколова. Их сняли. Паспорт, права, телефон — всё забрали, а деньги оставили. Зачем? Чтоб затруднить опознание. Чтоб мы как можно дольше не знали, кто потерпевший. Это работа уже после нападения — кто-то из бекоевских прошёлся по карманам лежащего Соколова и вычистил всё, что могло вывести на его связи. На связь с бригадой, с Мерзляковыми. Случайные драчуны так не поступают. Они убегают. А тут — методичная зачистка следов.

Воронцов слушал внимательно, кивая. Молодой разложил всё правильно, по-юридически чётко.

— Молодец, Игорь. Шесть пунктов, и каждый бьёт в одну точку. Это не драка. Это была спланированная встреча с заранее известной целью. По сути — покушение на убийство, обставленное так, чтоб выглядеть как поножовщина.

— Вот именно! — Григорьев подался вперёд. — И это в корне меняет квалификацию, Александр Сергеевич. Если бы это была драка — там аффект, превышение пределов самообороны, обоюдная вина, статьи помягче. А если это спланированное нападение — это покушение на убийство, статья сто пятая через тридцатую. Группой лиц по предварительному сговору. Организованной группой. Потому что тут и Артём-исполнитель, и Мерзляков-организатор, и Бекоев со своими — пособники. Целая структура. От восьми лет до пожизненного.

Воронцов поставил кружку, закурил, несмотря на то что в кабинете и так было накурено.

— Вот тут, Игорёк, и начинается самое поганое. Юридически ты прав на все сто. Это покушение, организованная группа, тяжелейшая статья. По букве закона — Артёму светит лет десять, а то и больше. Папе-Мерзлякову как организатору — столько же. Бекоеву и его людям — за пособничество. Доктору, который зашивал, — укрывательство. Целую гирлянду можно навесить.

— Так в чём проблема? — не понял Григорьев. — Мы же доказываем спланированное нападение. Сажаем всех.

— Проблема, Игорь, в том, что ты рассуждаешь как юрист. Как тебя в МГУ учили. По закону. — Воронцов выпустил дым. — А я тебе как опер с восемнадцатилетним стажем скажу. Закон — это одно. А жизнь — другое. Давай посмотрим, кого ты собрался сажать на десятку. Артёма. Больного мальчика с сердцем на ниточке. Который пошёл мстить за родную сестру, убитую этим самым Соколовым. Да он до приговора может не дожить — сердце встанет в СИЗО. А если доживёт — сядет за то, что отомстил убийце сестры. Который, заметь, сам гуляет на свободе, потому что его вину доказать не смогли.

— Но закон…

— Закон, закон, — Воронцов поморщился. — Я тебе про другое. Вот смотри. Спланированное нападение — это плохо, да. Это страшнее, чем драка. Это с холодной головой, по плану, группой. Но! Кого этим планом убить хотели? Соколова. Человека, который девочку наркотиками в гроб загнал и вышел сухим. По справедливости — кто тут жертва, а кто палач?

Григорьев молчал, хмурясь. Воронцов продолжил, расхаживая по кабинету:

— Вот в чём дьявольщина этого дела, Игорь. Чем чище мы доказываем, что это был заказ, а не случайность, — тем хуже Артёму. Тем тяжелее статья. Понимаешь? Если бы это была драка, спонтанная, по горячке — мы могли бы вытянуть на самооборону, на аффект, на смягчающие. Дали бы условно или пару лет. А раз это спланированная акция — всё, никаких смягчающих. Организованная группа, предумышленное. Полный срок. И получается, чем лучше мы работаем, чем честнее раскрываем, — тем страшнее ломаем жизнь мальчишке, который и так одной ногой в могиле.

— И что теперь? — тихо спросил Григорьев. — Не доказывать? Закрыть глаза на то, что это был заказ?

Воронцов остановился, посмотрел на напарника тяжело.

— Я этого не сказал. Я никогда не говорю «закрыть глаза». Я говорю — думать. — Он сел обратно. — Смотри. У нас есть два слоя правды. Первый, юридический: спланированное покушение, организованная группа, всем по полной. Второй, человеческий: больной брат отомстил за убитую сестру, а организовал всё убитый горем отец. И эти два слоя противоречат друг другу. По закону надо одно, по совести — другое. И моя работа, Игорь, — найти, как их свести. Чтоб и закон не растоптать в грязь, и людей зря не угробить.

— Как же их свести?

— А вот тут и начинается искусство, друг мой. — Воронцов невесело усмехнулся. — Понимаешь, дело можно повернуть по-разному. Можно копать вглубь — доказать сговор, организацию, расписать всё по ролям, и тогда это монстр, организованная группа. А можно… можно остановиться на определённом уровне. Зафиксировать факт нападения, факт ранения. Но не раскручивать сговор до конца. Не доказывать роль отца. Не цеплять Бекоева как организованную группу. Оставить это как… ну, скажем, конфликт двух лиц, переросший в поножовщину. Версию подровнять.

Григорьев нахмурился.

— Но это же подлог. Мы знаем правду, а напишем по-другому.

— Не подлог, — Воронцов поднял палец. — Подлог — это когда ты факты подделываешь. А я говорю про другое. Про то, какие факты доказывать, а какие — оставить недоказанными. Это, Игорь, тонкая грань. И ты пока её не чувствуешь, потому что молодой и чистый. А я её всю жизнь нащупываю. Вот смотри: Соколов нам правду не скажет — ему невыгодно. Доктор про крышу молчит и будет молчать. Бекоев торгуется. Охранник напуган. То есть прямых доказательств сговора — кот наплакал. Всё косвенное. Бред Артёма про сестру — это не доказательство, в суд не подошьёшь. Слова докторовы — он от них откажется. Понимаешь? Дело само по себе хлипкое в части сговора. И его можно либо вытянуть в монстра, либо оставить как есть — поножовщина с неустановленными до конца обстоятельствами.

— То есть вы предлагаете…

— Я пока ничего не предлагаю, — отрезал Воронцов. — Я тебе показываю развилку. Перед нами две дороги, как я тебе и говорил. Раскрутить по полной — и сломать больного мальчишку, который мстил за сестру. Или притормозить — и тогда часть виноватых уйдёт, в том числе папа-организатор. Обе дороги поганые. Чистой нет. Я тебе сразу сказал — будет компромисс. Грязный, кривой. И мы к нему придём. Но сначала надо дождаться, пока папа сам сделает ход. А он сделает. Скоро.

Словно по заказу, на столе Воронцова зазвонил телефон. Внутренний, из приёмной начальника. Воронцов поднял трубку, послушал, и лицо его медленно расплылось в горькой усмешке.

— Понял. Иду. — Он положил трубку, посмотрел на Григорьева. — Ну, что я говорил, юрист? Лёгок на помине. Меня к начальству вызывают. Срочно. А у начальства, говорят, гость сидит. Солидный такой. На дорогой машине приехал. — Воронцов поднялся, одёрнул мятый пиджак. — Угадай с трёх раз, кто это.

— Мерзляков, — выдохнул Григорьев.

— Он самый. Папа пожаловал. — Воронцов затушил сигарету. — Вот и начинается, Игорь, самое интересное. То, ради чего, собственно, и стоит жить в этой профессии. Сейчас мне будут либо деньги предлагать, либо угрожать. А скорее — и то, и другое сразу. Тонко, культурно, по-депутатски. И от того, что я отвечу, зависит, чем всё кончится.

Он направился к двери, но обернулся.

— Ты вот что. Сиди тут и никуда не лезь. Что бы ни случилось. Это мой разговор, мой уровень. Тебе ещё рано в такие игры. И ещё — весь материал, что мы нарыли, копию сделай и припрячь. Не в отделе. Дома, у себя. Понял? На всякий случай. Если папа решит дело развалить или у нас забрать — чтоб у нас козырь в рукаве остался.

— Понял, Александр Сергеевич, — Григорьев уже сгребал бумаги. — А вы… вы там осторожнее.

— Я всегда осторожнее, — усмехнулся Воронцов. — Восемнадцать лет осторожничаю, оттого и живой ещё. Ну, пойду, послушаю, что мне предложат за жизнь и свободу больного мальчика. Любопытно даже, в какую сумму папа оценил совесть старого опера.

Он вышел в коридор и зашагал к кабинету начальства, на ходу прикидывая, как себя вести. Воронцов не первый раз шёл на такой разговор. За восемнадцать лет ему предлагали и деньги, и должности, и угрожали — всем, от тюрьмы до пули. И он давно выработал правило: на таких встречах нельзя ни сразу отказываться, ни сразу соглашаться. Надо слушать. Надо понять, чего человек хочет на самом деле и чего боится. Потому что страх — он сильнее жадности. А отец, теряющий последнего ребёнка, боится по-настоящему.

«Заказ или случайность, — думал Воронцов, поднимаясь по лестнице. — Юридически — заказ, тут двух мнений нет. Игорь всё разложил верно. А по жизни… по жизни это случайность. Случайность, что девочка влюбилась не в того. Случайность, что брат оказался с больным сердцем и горячей кровью. Случайность, что Соколов выжил, а не сдох в том проулке, — вот тогда бы и дела не было, списали бы на разборки. Сплошные случайности, из которых сложился заказ».

Он остановился перед дверью начальника, поправил воротник, сделал глубокий вдох. За этой дверью сидел человек, который сейчас будет покупать у него правду. И Воронцов ещё сам не знал, что ответит. Знал только одно: денег он не возьмёт. А вот насчёт правды — тут всё было куда сложнее. Потому что иногда, чтобы спасти живого, приходится приглушить правду о мёртвом. И с этим Воронцову предстояло как-то жить дальше.

Он толкнул дверь и вошёл.

ГЛАВА 9. ПАПА ВСЁ РЕШИТ

Кабинет начальника отдела, майора Петренко, Воронцов не любил. Не из-за Петренко — тот был человеком сносным, не злым, просто осторожным до трусости. Не любил из-за самого кабинета: новая мебель, жалюзи на окнах, кондиционер, вечно включённый даже в октябре. Кабинет человека, который давно перестал работать на улице и привык решать вопросы в тепле, не вставая со стула.