Мария Марцева – Ментовские будни. Без вести пропавший (страница 8)

Воронцов смотрел на него — на этот обломок человека, на дрожащие теперь, после выпитого и пережитого страха, руки, которые когда-то умели спасать, а теперь латали бандитов в подвале. И ему было искренне жаль. Но он понимал: давить дальше — бессмысленно. Про крышу Доктор будет молчать до последнего, и его можно понять. А главное Воронцов уже получил. Имя. И мотив.

— Хорошо, Доктор, — сказал он наконец. — Слово я держу. Ухожу. Про дом ваш и про операционную — забываю. Пока. Но если понадобитесь как свидетель — официально, под протокол, — найду. И вот тогда уже придётся вам и про крышу вспомнить. Но это потом. Сейчас — живите.

Он направился к выходу, но в дверях обернулся.

— И вот ещё что. Парня этого, Артёма, — если вдруг снова привезут, или узнаете, где он, как он… дайте знать. — Воронцов положил на стол визитку с номером. — Не ради того, чтоб его посадить. А ради того, чтоб он не помер. Вы же сами сказали — на ниточке держится. А мне он живой нужен. Очень нужен. Живой и говорящий.

Доктор молча смотрел на визитку, не притрагиваясь к ней.

Воронцов вышел в сырой двор, прошёл мимо ухоженной иномарки, мимо камеры над калиткой. Сел в свою машину за углом, закурил. Руки у него, в отличие от докторских, не дрожали — но внутри всё гудело от напряжения.

Он достал телефон, набрал Григорьева.

— Игорь. Нашёл Доктора. Подтвердилось всё. Парень — Артём, кавказцы его по имени называли. Рана не смертельная, зашит, но сердце слабое, может в любой момент сдать. — Воронцов помолчал, выпустил дым. — Но это не главное, что я узнал. Слушай внимательно, юрист. Мальчик, когда его резали и зашивали, в бреду повторял одно: «Это за сестру. За Катю. Я должен был». Понимаешь? За сестру. Это месть, Игорь. Личная месть. У Артёма Мерзлякова есть или была сестра по имени Катя. И Соколов что-то с ней сделал. Что-то страшное. За что брат, больной, на ладан дышащий, сам пошёл его резать.

В трубке повисла тишина — Григорьев переваривал.

— Сестра… — наконец проговорил он. — Катя Мерзлякова. Сейчас пробью. Если она есть в природе — найду.

— Найди, — жёстко сказал Воронцов. — Найди мне эту Катю, Игорь. Живую, мёртвую — какую угодно. Потому что она — ключ ко всему делу. Не Бекоев, не Соколов, не папа-депутат. А девочка по имени Катя, из-за которой больной брат взял нож. Вот где собака зарыта. Вот где настоящая правда этой чужой крови.

Он бросил трубку, затушил сигарету и долго сидел, глядя сквозь залитое дождём стекло на покосившийся забор, за которым спивался сломанный хирург, знавший слишком много и боявшийся сказать.

«За сестру, — думал Воронцов. — За Катю. Ну вот, господин хороший. Теперь я знаю, зачем ты сам полез в тот проулок. Осталось узнать — кто такая Катя. И что с ней сделал Соколов. И тогда вся эта история наконец-то перестанет быть набором фактов. И станет тем, чем и была с самого начала, — человеческой бедой».

Машина закашляла, завелась. Воронцов тронулся с места, увозя с собой имя, мотив и тяжёлое предчувствие, что самое страшное в этом деле ему ещё только предстоит узнать.

ГЛАВА 7. ИСТИННЫЙ ПОСТРАДАВШИЙ

Григорьев перезвонил через сорок минут, и по его голосу Воронцов сразу понял — нарыл что-то тяжёлое. Молодой говорил тихо, медленно, без обычной своей бодрости.

— Александр Сергеевич, я нашёл Катю. Катерина Аркадьевна Мерзлякова. Родная сестра Артёма. Была на два года младше. — Он сделал паузу. — Была. Она умерла. Полтора года назад.

Воронцов сжал руль.

— Как умерла?

— Официально — передозировка. Нашли в съёмной квартире, одну. Заключение — острое отравление наркотическими веществами. Дело тогда возбуждать не стали, списали на несчастный случай. Двадцать два года девчонке было. — Григорьев помолчал. — Но я полез глубже, Александр Сергеевич. И там не всё чисто. Совсем не всё.

— Рассказывай. Всё рассказывай.

— Я поднял материал доследственной проверки. Так вот. Катя Мерзлякова до того, как умереть, год была в отношениях с одним человеком. И человек этот — Соколов Дмитрий Аркадьевич. Тот самый. Наш потерпевший из реанимации.

Воронцов медленно выдохнул. Вот оно. Вот где сошлись дорожки.

— Соколов и дочь депутата?

— Да. Только папа об этих отношениях, судя по всему, не знал или не одобрял. Соколов — битый бандит, выбивала, на двадцать лет её старше. А она — папина дочка, из хорошей семьи. Но влюбилась, видать, по уши. Я с её подругой по телефону поговорил, представился, поспрашивал осторожно. Подруга рассказала, что Соколов Катю и подсадил. На наркотики. Сначала вместе баловались, потом она уже не могла без него и без дозы. Он её на этом и держал. Она пыталась уйти — он не пускал. Угрожал. Бил. А потом… потом её нашли мёртвой. С передозировкой.

— И подруга считает, что это не случайность.

— Подруга прямо сказала: «Катю Дима убил. Не ножом, так дозой. Он ей такую дрянь дал, что она не проснулась. А может, и нарочно передоз устроил, чтоб она не сбежала и не рассказала ничего». Но доказать ничего не смогли. Соколов на момент смерти был в другом городе, алиби железное. Дело закрыли. Семья Мерзляковых — представляете, депутат, репутация — замяла всё по-тихому. Похоронили дочь как умершую от болезни, в газеты ничего не попало.

Воронцов закурил, глядя сквозь мокрое стекло. Картина наконец сложилась целиком — страшная, человеческая, понятная до боли.

— Вот теперь всё встало на места, Игорь, — сказал он тяжело. — Слушай, как было. Жила-была дочь депутата, Катя. Красивая, домашняя, при деньгах. И связалась на свою беду с Соколовым — бандитом, выбивалой, который работал в том числе и на её отца, через бригаду Бекоева. Может, там и познакомились — Соколов к Мерзляковым по делам отца ходил, а тут дочка. Он её обработал, подсадил, привязал к себе через наркотики. Папа узнал — поздно. Девочку было уже не вытащить. А потом она умерла. И все поняли, кто виноват, но доказать не смогли. Соколов вышел сухим.

— А мстить стал не папа, а брат, — тихо добавил Григорьев.

— А мстить стал брат, — кивнул Воронцов. — Артём. Больной мальчик с сердцем на ниточке. Он сестру, видать, любил больше всех на свете. И полтора года носил это в себе. Полтора года смотрел, как убийца сестры ходит по земле, ест, пьёт, живёт — а Катя в могиле. И не выдержал. Понимаешь, Игорь? Папа-то, может, и хотел замять, забыть, жить дальше. У него бизнес, депутатство, репутация. А мальчик не смог забыть. И решил сам. Своими руками. Потому что для него это было не про репутацию. Это было про сестру.

Он помолчал, прокручивая в голове последовательность.

— И смотри, как всё выстроилось. Артём решает убить Соколова. Но он один не справится — больной, слабый. Поэтому он идёт к отцу. Или отец сам узнаёт о его намерении. И папа… папа не отговаривает сына. Наоборот. Папа решает помочь. Он же всё может. Он подключает бригаду Бекоева — обеспечить встречу, охрану, эвакуацию. Назначают Соколову стрелку под видом деловой — может, обещают денег, может, ещё что. Заманивают в проулок за клубом. И там Артём, лично, делает то, что должен был. Мстит за сестру.

— Только что-то пошло не так, — сказал Григорьев. — Соколов оказался опытнее. Успел достать свой нож, зацепить Артёма.

— Именно. Соколов же не овца на заклание. Битый волк, чуял подвох. Пришёл вооружённый, со своим стилетом. И когда понял, что его валить пришли, — успел отмахнуться, пырнул Артёма в бок. Но и сам получил две дырки от мальчишки. Оба легли. А дальше — по плану. Бекоевские вынесли своего, ценного, Артёма, отвезли к Доктору. А Соколова бросили подыхать. Не из жестокости даже. Просто он для них был никто. Мишень. Отработанный материал.

В трубке повисло молчание. Потом Григорьев заговорил — медленно, будто сам не до конца верил тому, что говорит:

— Александр Сергеевич, но ведь это… это получается, что Соколов — не жертва. То есть формально-то он потерпевший, он в реанимации с ножевыми. Но по-человечески… по-человечески он убийца. Он девчонку погубил. А Артём — он мститель. Он за сестру пошёл. И теперь, если мы доведём дело, посадить должны будем Артёма. Больного мальчика, который мстил за убитую сестру. А Соколов, если выживет, выйдет потерпевшим. Чистеньким.

Воронцов горько усмехнулся в темноте салона.

— Вот, Игорёк. Вот ты и нащупал то, из-за чего я эту работу и ненавижу, и не могу бросить одновременно. Закон — он слепой. Закон видит так: есть гражданин Соколов, ему нанесли ножевые, он потерпевший. И есть гражданин Мерзляков, который эти ножевые нанёс, он — обвиняемый. Покушение на убийство. И плевать закону, что Соколов — мразь, сгубившая девочку. Плевать, что Артём мстил за родную кровь. Юридически всё просто: один резал, другого порезали. Виноват тот, кто резал.

— Но это же несправедливо, — вырвалось у молодого.

— А кто тебе сказал, что должно быть справедливо? — Воронцов выпустил дым. — Я тебе ещё в первый год говорил, помнишь? Справедливость и закон — это две разные вещи. Иногда они совпадают. Чаще — нет. Соколов гада сделал — Катю в могилу свёл. По справедливости, его самого судить надо было. Но по закону — он чист, доказательств нет, дело закрыто. А Артём за сестру вступился — по-человечески его понять можно, любой брат бы озверел. Но по закону он — покушавшийся на убийство. Вот тебе вся наша работа в одном деле, юрист. Распутали, докопались до правды — а правда такая, что хоть волком вой.