Мария Марцева – Ментовские будни. Без вести пропавший (страница 7)

— Только ты, начальник, аккуратнее с ним, — предупредил Шнур, пряча деньги. — Доктор — он мужик ушлый. И крышует его кто-то серьёзный. Иначе бы его давно прикрыли. Он не первый год работает, а ни разу не сел. Думай сам, что это значит.

Воронцов думал. И мысль ему не нравилась. Если Доктора кто-то крышует, и крышует серьёзно, то этот «кто-то» вполне мог оказаться тем самым человеком, к которому вели все ниточки. Тем, кто гребёт землю и держит на подхвате бригаду Бекоева. Удобно ведь иметь карманного хирурга — для своих, для тех, кого нельзя светить в больницах.

Дом он нашёл легко. Покосившийся забор, за ним — крепкий ещё, но запущенный кирпичный дом с зашторенными окнами. Во дворе — старая иномарка, ухоженная, не вяжущаяся с общей разрухой. Воронцов оставил машину за углом, прошёлся вдоль забора, оценивая. Калитка, звонок, камера над входом — маленькая, незаметная, но Воронцов её приметил. Доктор себя берёг.

Он не стал звонить и представляться. Подождал. Терпение — главное оружие опера, не пистолет и не корочки, а именно терпение. Воронцов умел ждать часами, сливаясь с серым осенним пейзажем, как старый кот у мышиной норы.

Ждать пришлось недолго. Часа через два калитка открылась, и из неё вышел мужчина. Лет пятидесяти пяти, сухой, жилистый, с серым нездоровым лицом и красноватыми, как у всех пьющих, глазами. Одет неряшливо — старый свитер, мятые брюки. Но руки — Воронцов сразу обратил внимание на руки — были чистые, ухоженные, с коротко стриженными ногтями. Руки хирурга. Какая бы ни была разруха вокруг и внутри человека, руки своего ремесла он берёг.

Доктор запер калитку, поёжился от сырости и двинулся в сторону магазина — видать, за привычной бутылкой. Воронцов выждал, дал ему отойти от дома и пошёл навстречу, неторопливо, будто случайный прохожий.

— Здравствуйте, — сказал он, поравнявшись. — Закурить не найдётся?

Доктор машинально полез в карман, протянул мятую пачку. И в этот момент Воронцов раскрыл удостоверение — спокойно, без нажима, держа его прямо перед лицом хирурга.

— Старший оперуполномоченный Воронцов. Александр Сергеевич. А вы у нас, надо полагать, тот самый Доктор. Который зубы лечит. И не только зубы.

Хирург застыл. Лицо его, и без того серое, стало совсем землистым. Но в глазах не было паники — была усталость. Усталость человека, который давно ждал этого момента и почти ему обрадовался.

— Документы есть? — глухо спросил он, хотя уже всё понял.

— Есть. Только мы с вами, Доктор, разговаривать будем не на улице под дождём. И не в отделе. Пока — не в отделе. — Воронцов кивнул в сторону дома. — Пойдёмте к вам. По-человечески поговорим. Чаю выпьем. Или чего покрепче — у вас наверняка найдётся.

Хирург помолчал, глядя на опера тяжёлым взглядом. Потом усмехнулся — криво, безрадостно.

— А выбор у меня есть?

— Выбор есть всегда, — Воронцов закурил протянутую сигарету. — Просто иногда он невелик. Пойдёмте, Доктор. Я вам зла не желаю. Мне от вас другое нужно.

В доме было неожиданно чисто и пахло спиртом — не водкой, а медицинским. В одной из комнат Воронцов краем глаза заметил настоящий операционный стол, бестеневую лампу, шкаф с инструментами и медикаментами. Подпольная операционная, оборудованная не хуже районной больницы. Кто-то вложил в это место хорошие деньги.

Они сели на кухне. Доктор достал из холодильника початую бутылку, два стакана. Воронцов от выпивки отказался жестом — не время, — но хирург налил себе, выпил залпом, и руки его при этом не дрожали. Привычка.

— Слушаю вас, — сказал Доктор, утерев губы.

— Позавчера ночью, под утро, к вам привезли раненого, — без обиняков начал Воронцов. — Молодой мужчина, лет двадцати шести. Колото-резаная рана в боку. Привезли его кавказцы, на чёрном джипе. И этот мужчина — особенный. У него больное сердце. Порок, который он лечит дорогим импортным антиаритмическим препаратом. Вы его зашивали и не могли не учесть это сердце, иначе бы он у вас на столе помер. Так было?

Доктор молчал, разглядывая пустой стакан. Долго. Воронцов не торопил. Наконец хирург поднял глаза.

— А если я скажу, что не понимаю, о чём речь?

— Тогда я разочаруюсь, Доктор, — спокойно ответил Воронцов. — Я ведь к вам пришёл по-хорошему. Один. Без группы захвата, без понятых, без протокола. Мог бы нагрянуть с обыском, всю вашу операционную по винтику разобрать, вас в наручниках вывести при соседях. У меня оснований — выше крыши. Незаконное предпринимательство, незаконный оборот сильнодействующих, неоказание… да я вам тут статей на десять лет наберу за полчаса. И крыша ваша, кто бы она ни была, в этот раз вас не отмажет. Потому что дело серьёзное — поножовщина с тяжкими, человек в реанимации между жизнью и смертью.

Он наклонился чуть ближе.

— Но мне это не нужно. Мне не нужны ни вы, ни ваша операционная, ни ваша крыша. Мне нужен один-единственный факт: кого вы зашивали той ночью. Назовёте — и я ухожу. И забываю про этот дом. Будете молчать — поедем в отдел, и тогда уже всё закрутится по полной. Выбирайте, Доктор. Вы человек умный, я вижу. Когда-то были хорошим врачом. Что случилось-то? Запили?

Хирург горько усмехнулся, налил себе ещё.

— Пациент у меня умер. На столе. Лет шесть назад. Мальчишка, восемнадцать лет, аппендицит банальный. А я… — он замолчал, выпил. — Я был с похмелья. Руки дрожали. Не справился. Хотя должен был — операция-то пустяковая. Выгнали с волчьим билетом, уголовное завели, еле отмазался. С тех пор — вот. — Он обвёл рукой кухню, дом, всю свою пропащую жизнь. — Лечу тех, кого больше никто не лечит. И спиваюсь. Логично, да?

— Логично, — кивнул Воронцов. Он не лукавил, ему и впрямь было по-человечески жаль этого сломанного человека. — Но я не за исповедью пришёл. Тот парень с больным сердцем. Был он у вас?

Доктор долго смотрел в стакан. Потом, словно решившись, заговорил — тихо, будто сам себе:

— Был. Привезли под утро, часов в пять. Трое крепких, кавказцы. И с ними — он. Парень молодой, бледный как полотно. Не только от кровопотери — от страха и от сердца. Рана в боку, по касательной, повезло ему — внутренние органы не задеты, мышцу распороло и всё. Но крови потерял прилично. И главное — аритмия началась, сердце частило, сбивалось. Я сразу понял — сердечник. Спросил, что принимает. Он мне название препарата назвал — я по нему и понял, что диагноз серьёзный, врождённый. Зашил я его аккуратно, под местной анестезией, поосторожнее, чтоб сердце не сорвать. Капельницу поставил, дал отлежаться пару часов. Потом его забрали.

— Имя он называл? — Воронцов подался вперёд.

— Имён у меня тут не называют, начальник, — Доктор покачал головой. — Такое правило. Я не спрашиваю, мне не говорят. Так все живы-здоровы. — Он помолчал. — Но… кое-что я слышал. Когда его привезли, он в полубреду был, от боли и слабости. И один из этих, кавказцев, ему говорил: «Артём, держись, Артём, потерпи, сейчас доктор всё сделает». Артём. Вот это имя я слышал.

Воронцов внутренне выдохнул. Последнее подтверждение. Артём Мерзляков. Теперь сомнений не осталось.

— А ещё что-нибудь? — спросил он. — Может, парень в бреду что говорил? Может, кавказцы между собой что обсуждали?

Доктор задумался, наморщив лоб, вспоминая.

— Парень… он, когда я его зашивал, всё бормотал. Бредил почти. Повторял одно и то же. — Хирург поднял на Воронцова мутные глаза. — «Это за сестру. Это за Катю. Я должен был. За Катю». Вот так. «За сестру, за Катю». Раз десять, наверное, повторил. Я подумал — горячка, мало ли что в бреду несут. А кавказцы на него цыкали, чтоб молчал.

Воронцов замер. Вот оно. Вот это самое «почему», которого не хватало все эти дни. Не бизнес, не отжим земли, не деньги. Сестра. Катя. Месть за сестру.

— Сестра, — медленно повторил он. — За сестру. Точно так и говорил?

— Точно. «Это за сестру, за Катю, я должен был». — Доктор пожал плечами. — Что это значит — не знаю и знать не хочу. Меньше знаешь — дольше живёшь, особенно в моём положении.

Воронцов откинулся на спинку стула, прокручивая в голове. Картина наконец-то обретала недостающее звено. Мальчик пошёл резать Соколова сам, лично, потому что это была месть. Личная, выстраданная. За сестру по имени Катя. Соколов, битый бандит, выбивала, что-то сделал с этой Катей. Что-то такое, за что больной брат взял нож и пошёл убивать, не доверив дело никому.

— Доктор, — сказал он медленно, — а парень — он как, выживет? Рана-то не смертельная?

— Рана — нет. Зашил чисто, заживёт. — Хирург помрачнел. — А вот сердце… Сердце у него никуда. Такой стресс, такая кровопотеря, да ещё нервы — это для его сердца удар. Я ему прямо сказал, тем, кто забирал: парню нужен покой, наблюдение, иначе сердце может не выдержать. Может в любой момент встать. Он на ниточке держится.

Воронцов поднялся, прошёлся по тесной кухне.

— А скажите, Доктор… вот вы говорите, вас крышуют. Не первый год работаете, а ни разу не сели. Кто крыша-то? Не тот ли, кто этого Артёма к вам привёз лечить?

Хирург напрягся, сжал стакан.

— Этого я вам не скажу, начальник. Тут уже не статьями пахнет, тут жизнью. Я лучше срок отсижу, чем язык распущу про крышу. Понимаете? Они меня из-под земли достанут. — Он посмотрел на Воронцова почти умоляюще. — Вы и так из меня вытянули больше, чем надо. Имя, бред этот про сестру. Я ж вам поверил, что вы уйдёте. Уйдите. Прошу. Не губите старика.