Мария Марцева – Криминальные истории. Пропавший дневник (страница 4)

— Соврал про звонки, занервничал, ссылается на жену, — перечислял он. — Мотив, угрозы Сомова идти к участковому, тёмная куртка. Всё сходится на нём, Костя. Слишком хорошо сходится.

Он отступил на шаг, разглядывая доску.

— Нам нужно одно — увидеть его на той лестнице вчера вечером. Слова свидетелей — это слова. А вот если есть запись... — Воронцов обернулся. — В подъезде домофон стоял. Современный, с камерой. Костя, бери запрос в управляющую компанию. Мне нужна запись с камеры за вчерашний вечер. Вся, с шести до десяти. И тогда мы наконец увидим, кто поднимался к Виктору Степановичу Сомову в его последний вечер.

Глава 4. Запись с камеры

Запись из управляющей компании пришла на следующее утро — на стареньком оптическом диске, который Костя Шилов держал двумя пальцами, словно драгоценность.

— Намучился я с ними, Дмитрий Аркадьевич, — пожаловался он, вставляя диск в дисковод служебного компьютера. — Сначала говорили, камера не пишет, потом — что архив затёрся, потом — что нужен официальный запрос с печатями. Еле выбил. Но запись есть. С шести вечера до десяти, как вы просили.

— Камера одна?

— Одна. На входе в подъезд, над домофоном. Снимает площадку перед дверью и часть первого пролёта. Лестницу выше, к сожалению, не захватывает.

Воронцов придвинул стул, надел очки для чтения, которые надевал всё чаще и которые тайно не любил.

— Значит, лица входящих мы увидим, а что наверху происходило — нет. Жаль. Но и то хлеб. Запускай. И поставь время на экране, чтоб сверяться.

На мониторе развернулась чёрно-белая, чуть зернистая картинка. Тамбур подъезда, металлическая дверь, кусок лестницы, ведущей наверх. В углу мерно тикал электронный счётчик времени: 18:00.

— Перематывай по чуть-чуть, — велел Воронцов. — Останавливаемся на каждом, кто входит.

Жизнь дома номер семь потекла перед ними в ускоренной перемотке. Вот вошла женщина с пакетами из магазина — Костя сверился со списком жильцов, опознал жительницу первого этажа. Вот пробежал подросток с рюкзаком. Вот, шаркая, вернулась с прогулки старушка с собачкой.

— Восемнадцать тридцать пять, — отметил Воронцов. — Смотри внимательно. Сомов звонил Лапину в восемнадцать сорок.

И верно — в 18:38 в кадре появился сам Виктор Степанович Сомов. Живой, сутулый, в своём неизменном сером пальто, с авоськой в руке. Он остановился у почтовых ящиков, достал газету, неторопливо двинулся к лестнице и скрылся из виду, поднимаясь наверх.

— Вот он пришёл домой, — тихо сказал Костя. — Последние часы.

— Записывай: восемнадцать тридцать восемь — Сомов вернулся. Дальше.

Перемотка продолжилась. В 18:50 в подъезд вошла Зыкова — её яркое пальто и характерную походку Воронцов узнал сразу.

— А вот и Маргарита Олеговна, — пробормотал он. — Которая «дома сериал смотрела». Пришла без десяти семь. Что ж, по времени сходится — могла и дома быть. Но смотри, не выходит больше. До конца записи. Костя, проверь — она так и не появляется на выход?

Шилов прокрутил вперёд, потом назад, вгляделся.

— Не появляется. Вошла в восемнадцать пятьдесят — и всё. Значит, всю ночь дома просидела. На лестницу могла подняться, конечно, но из подъезда не выходила.

— Уже легче. Хотя третий этаж — это не выход из подъезда. — Воронцов потёр переносицу. — Дальше.

В 19:05 камера зафиксировала возвращение Кравцовой — та самая старушка с авоськой, что приходила на допрос. Она вошла и поднялась.

— Кравцова. — Воронцов сверился с записями. — Говорила, была у Гречко с семи. По времени бьётся — пришла в начале восьмого. А вот теперь — внимание. Тарасов сказал, что вернулся около девяти. Перематывай к двадцати ноль-ноль.

Картинка побежала. 20:00. 20:15. 20:30. Подъездная дверь то открывалась, то закрывалась, впуская обычных жильцов. Воронцов напряжённо вглядывался в каждого, но Лапина среди них не было.

— Двадцать сорок, — произнёс он. — Кравцова слышала ссору без четверти девять. Где же наш герой в тёмной куртке?

И тут, в 20:43, дверь подъезда открылась, и в кадр вошёл мужчина. Крепкий, широкоплечий, в тёмной куртке, с надвинутым на лоб капюшоном. Он на секунду повернулся в сторону камеры — и хотя капюшон скрывал верхнюю часть лица, квадратная челюсть и характерная фигура были безошибочно узнаваемы.

— Стоп, — резко сказал Воронцов. — Назад. Останови на нём.

Костя отмотал, поставил на паузу. На экране застыл Лапин Игорь Витальевич — в той самой тёмно-синей ветровке, в которой приходил на допрос. Время в углу: 20:43.

— «Дома сидел, с женой», — медленно процитировал Воронцов. — А камера говорит обратное. Двадцать сорок три, входит в подъезд, идёт к лестнице. Капюшон надвинул — словно знал, что камера есть, и не хотел светиться. Дальше, Костя. Когда он выходит?

Шилов перемотал вперёд, теперь уже точно зная, кого искать. Минуты тянулись на экране. 20:50. 20:55. 21:00.

— Вот! — Костя ткнул пальцем. — Двадцать один ноль четыре. Выходит.

На записи Лапин стремительно сбегал по лестнице, почти выбегал из подъезда. Капюшон по-прежнему был надвинут, но теперь в его движениях читалась явная торопливость, нервозность. У самой двери он на мгновение оглянулся назад, вверх, на лестницу — и в этом взгляде, даже сквозь зернистую картинку, читался испуг. Потом он рывком распахнул дверь и исчез в ночи.

— Двадцать один ноль четыре, — повторил Воронцов, и в голосе его зазвучал металл. — Вошёл в двадцать сорок три, вышел в двадцать один ноль четыре. Двадцать одна минута наверху. Кравцова слышала ссору без четверти девять — то есть в двадцать сорок пять. Аккурат через две минуты после того, как Лапин вошёл. Тарасов видел человека в тёмной куртке на площадке около девяти. Дроздова определила время смерти — между девятнадцатью и двадцатью одним. — Он откинулся на спинку стула. — Всё совпало, Костя. Всё до минуты.

— Двадцать одна минута, — Костя присвистнул. — За это время можно и поговорить, и поругаться, и…

— И толкнуть, — закончил Воронцов. — Смотри, как он выходит. Сравни с тем, как вошёл. Вошёл — уверенно, тяжело. Вышел — бегом, оглядываясь. Что-то за эти двадцать одну минуту произошло. Что-то, что заставило его бежать.

Он снял очки, потёр глаза.

— Прокрути ещё раз момент выхода. Медленно.

Костя послушно отмотал и пустил запись покадрово. Лапин сбегал по ступеням — кадр за кадром. У двери оглянулся. И тут Воронцов заметил деталь, которую упустил с первого раза.

— Стоп. Вот здесь. Его правая рука. Смотри.

На стоп-кадре было видно: правую кисть Лапин прижимал к боку, словно баюкал. Пальцы были полусогнуты.

— Повредил руку, — тихо сказал Воронцов. — Или испачкал. Дроздова говорила про ссадину на ладони Сомова — будто старик пытался за что-то ухватиться при падении. А может, и не за что-то. Может, за кого-то. Вцепился в руку обидчика, оцарапал. — Он встал, прошёлся по кабинету. — Костя, когда брали показания у Лапина — ты на руки его смотрел?

Шилов нахмурился, вспоминая.

— Да он всё время руки то на столе держал, то в карманы прятал… Постойте. — Он щёлкнул пальцами. — Когда уходил, дверь открывал — левой. А правую действительно как-то берёг. Я ещё подумал — может, на работе зашиб.

— Или на той лестнице. — Воронцов остановился у окна. — Так. Картина почти полная. Лапин соврал про алиби — он не был дома, он был в подъезде Сомова в момент убийства. Соврал про звонки — преуменьшил. Совпадает время, совпадает куртка, совпадает ссора, которую слышала Кравцова. И, возможно, у него на руке след от ногтей жертвы. — Он повернулся к Косте. — Этого достаточно, чтобы задержать его и предъявить запись. Но мне мало «достаточно». Мне нужна полная картина. Что было в эти двадцать одну минуту?

— Так он же не расскажет, — пожал плечами Костя. — Будет всё отрицать, на адвоката кивать.

— Расскажет, — спокойно сказал Воронцов. — Когда увидит запись — расскажет. Понимаешь, Костя, есть люди, которые врут до последнего, даже на эшафоте. А есть такие, как Лапин. Громкие, напористые, пока чувствуют себя в безопасности. Но дай им понять, что игра окончена, что отпираться бессмысленно, — и они ломаются. Особенно если убийство было не задуманным, а случайным. Такой груз человек носит тяжело. Он почти рад будет выговориться.

Он подошёл к доске, снял красный круг с фотографии Лапина и нарисовал поверх неё жирную галочку.

— Знаешь, что меня всё ещё смущает? — задумчиво произнёс он. — Я в самом начале говорил: слишком ровно всё ложится на Лапина. И вот теперь всё легло абсолютно ровно. Запись, время, куртка, ссора, рука. Идеально. — Он постучал пальцем по столу. — И именно поэтому я почти спокоен. Потому что это не подделка, не подстава. Это сама жизнь сложилась так. Лапин не заметал следов — он действовал в панике, в аффекте. Надвинул капюшон, да, но в подъезд вошёл, на камеру попался, руку повредил. Так ведёт себя не хладнокровный убийца, а человек, который сорвался.

— Думаете, он не хотел убивать? — спросил Костя.

— Думаю, нет. — Воронцов посмотрел на застывшее на экране лицо Лапина — испуганное, оглядывающееся. — Думаю, была ссора. Старик давил, требовал денег, грозил позором — участковым, управляющей. Лапин не выдержал, толкнул. Может, просто оттолкнул, чтоб тот отстал. А Сомов — семьдесят три года, изношенное сердце, слабые ноги — не удержался. Шаг назад, потеря равновесия, угол ступени. Секунда — и человека нет. — Он покачал головой. — От убийства до несчастного случая иногда всего один толчок, Костя. Один-единственный. И всю оставшуюся жизнь человек будет помнить эту секунду.