Мария Марцева – Криминальные истории. Пропавший дневник (страница 3)

Он выключил свет. Квартира погрузилась во тьму, и только узкая полоска уличного фонаря пробивалась сквозь щель в портьерах, падая на пустой стол, где ещё минуту назад лежали чужие долги, чужие страхи и, возможно, чей-то мотив для убийства.

Глава 3. Должники

Кабинет старшего следователя Воронцова в здании Центра криминалистических расследований был под стать своему хозяину — строгий, без излишеств, с двумя стульями для посетителей, металлическим сейфом в углу и большой пробковой доской на стене. К утру второго дня доска уже начала заполняться: в центре была пришпилена фотография Виктора Степановича Сомова, а от неё расходились нити к листкам с именами должников.

— Заключение Дроздовой, — Костя положил перед следователем папку. — Предварительное, как обещала. Смерть от черепно-мозговой травмы, удар затылочной областью о твёрдый угол. Сердце, кстати, проверила — изношенное, но инфаркта не было. Не своей смертью человек упал, скажем так.

— То есть либо толкнули, либо сильно напугали, чтобы он отшатнулся и потерял равновесие, — Воронцов раскрыл папку, пробежал глазами строки. — Время — между девятнадцатью и двадцатью одним. Гречко видела его живым около восьми. Окно сужается. А что с номером телефона?

— Пробили. — Костя сверился с записной книжкой. — Номер оформлен на Лапина Игоря Витальевича. Того самого. Должника на пятьдесят тысяч.

Воронцов медленно поднял глаза от папки.

— Значит, вечером перед смертью Сомов дважды созванивался именно с Лапиным. В восемнадцать сорок и в девятнадцать ноль две. — Он постучал карандашом по столу. — Что ж. С него и начнём. Но не сразу. Сначала пусть посидят в коридоре все вместе — Зыкова, Тарасов, Кравцова, Лапин. Понаблюдаем, кто как нервничает. И заходить будут по очереди, от самого мелкого долга к самому крупному. Финал прибережём.

Первой в кабинет вошла Маргарита Олеговна Зыкова — крашеная блондинка лет пятидесяти, в ярком платье и с обилием бижутерии, звякавшей при каждом движении. Села, закинула ногу на ногу, демонстративно достала телефон.

— Я по какому, собственно, поводу? У меня смена через час.

— По поводу смерти Виктора Степановича Сомова, — спокойно ответил Воронцов. — Вы ведь были ему должны, Маргарита Олеговна? Пятнадцать тысяч под десять процентов.

Зыкова дёрнула плечом, но телефон убрала.

— Была. И что? Все в доме у него брали. Кровопийца был, прости господи. Но я ж его не убивала за это.

— А долг отдали?

— Частями отдавала. — Она поджала губы. — Тысячу там, две тут. Кабала, а не долг. Сколько ни плати — всё мало. Он эти проценты накручивал, как хотел.

— Где вы были вчера вечером, с семи до девяти?

— На работе. В кафе «Уют», я там посудомойкой. — Зыкова вскинула подбородок. — Хотя нет, вру. Смена со среды только начинается. Вчера я… дома была. Одна. Сериал смотрела.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— А кто подтвердит? Кошка? — огрызнулась она, но в голосе мелькнула тревога. — Я честная женщина. Да, он мне всю кровь выпил этими долгами. Я ему как-то прямо сказала — чтоб ты провалился, кровопийца. Но это ж так, со зла. Мало ли что человек со зла скажет.

Воронцов сделал пометку. Мотив — есть. Алиби — нет. Зыкову отпустили, попросив не уезжать из города.

Вторым вошёл Тарасов — Денис, лет тридцати пяти, в дорогой, но мятой рубашке, с тёмными кругами под глазами. Тот самый «новенький» из восьмой квартиры. Он нервно тёр ладони, садясь.

— Я снимаю там жильё всего полгода, — заговорил он, не дожидаясь вопроса. — Занял у деда тридцать тысяч, когда с работы поперли. Думал, перебьюсь, найду новую, отдам. А он проценты включил такие, что я ужаснулся.

— Нашли работу?

— Нашёл. Грузчиком на складе. — Тарасов горько усмехнулся. — Не о такой мечтал, но платят. Только всё, что зарабатываю, деду уходило. Я уж и считать перестал, сколько ещё должен.

— Вчера вечером где были?

— На смене. До восьми. — Он замялся. — Потом домой пошёл. Пешком, тут недалеко. К девяти примерно дома был.

— То есть с восьми до девяти вы шли пешком. Один?

— Один. — Тарасов сглотнул. — Слушайте, я понимаю, как это выглядит. Я ему должен, у меня нет алиби. Но я его не трогал. Я вчера вечером с лестницы поднимался, да, около девяти. Но он уже… — Тарасов осёкся, побледнел.

Воронцов подался вперёд.

— Что — уже? Договаривайте, Денис.

— Я видел кого-то на площадке третьего этажа, — выпалил Тарасов. — Когда домой шёл. Мельком, со второго пролёта. Стоял человек, спиной ко мне, наклонившись. Я подумал — дед с кем-то говорит, не стал лезть. Поднялся к себе на четвёртый, дверь закрыл. А утром — вот это всё.

— Кто стоял? Мужчина, женщина? Во что одет?

— Не разглядел, темно было, лампочка на площадке моргала. Вроде мужчина. В тёмной куртке. — Тарасов виновато развёл руками. — Я не присматривался. Кто ж знал.

— Это важные показания, — серьёзно сказал Воронцов. — Их запротоколируем отдельно. — Он переглянулся с Костей. Картина обрастала деталями. Около девяти на площадке стоял человек в тёмной куртке. А Тарасов — единственный свидетель, который сам же находился на месте в нужное время.

Третьей пригласили Кравцову — Нину Фёдоровну, сухонькую старушку лет семидесяти, в платочке, с авоськой, которую она прижимала к себе обеими руками. Она долго усаживалась, охала, поправляла платок.

— Восемь тысяч я ему должна была, сыночек, — запричитала она ещё до вопроса. — На лекарства брала, на операцию внучке. А отдавать-то с чего? Пенсия — слёзы. Он меня поедом ел, Виктор-то Степанович. Грозился, что в суд подаст, что приставов нашлёт. Я ночами не спала.

— Где вы были вчера вечером, Нина Фёдоровна?

— Так у соседки, у Антонины Павловны, у Гречко! — встрепенулась старушка. — Мы с ней телевизор вместе смотрели, чаёвничали. С семи и до полдесятого, почитай. Она подтвердит, спросите.

Воронцов сделал пометку, подчеркнул. Вот первое твёрдое алиби — если Гречко его подтвердит. Кравцову можно почти вычёркивать. Почти.

— А скажите, Нина Фёдоровна, — он чуть прищурился, — вы, когда от Гречко уходили, никого на лестнице не встретили? Не слышали ничего?

Старушка задумалась, пожевала губами.

— Шум был. Голоса. Громко так, на повышенных. Двое мужчин ругались, наверху где-то. Я как раз от Антонины выходила, дверь открыла — и слышу. Испугалась, обратно юркнула, посидела ещё чуток у Антонины, переждала. А когда снова вышла — тихо уже было.

— Во сколько это примерно?

— Да к девяти, наверное. Может, без четверти. — Кравцова перекрестилась. — Я думала, опять Виктор Степанович с кем долги выясняет. У него вечно крик стоял. Кто ж знал, что в последний раз…

Воронцов и Костя снова переглянулись. Двое мужчин. Ссора. Без четверти девять. Голоса наверху. Всё, что они узнавали, словно нарочно складывалось в одну фигуру.

Когда старушка ушла, Воронцов откинулся на спинку стула и сцепил пальцы.

— Подведём промежуточный итог, Костя. Зыкова — мотив сильный, алиби нет, но женщина. А Кравцова и Тарасов слышали и видели мужчину. Тарасов — мотив есть, алиби нет, но сам же дал показания про неизвестного в куртке. Либо он честный свидетель, либо очень хитрый убийца, который заранее придумал, как отвести от себя подозрение.

— А Кравцова чиста, получается, — заметил Костя. — Если Гречко подтвердит.

— Если подтвердит, — кивнул Воронцов. — Но самое интересное — все дороги ведут к одному. Двое мужчин. Ссора. Тёмная куртка. Телефонные звонки. У нас остался последний гость.

Он кивнул Косте, и тот вышел в коридор.

Лапин Игорь Витальевич вошёл тяжёлой, нарочито уверенной походкой. Это был крепкий мужчина лет сорока, широкоплечий, с короткой стрижкой и квадратной челюстью. На нём была тёмно-синяя ветровка. Он сел, развалившись на стуле, и обвёл кабинет хозяйским взглядом.

— Долго ждать пришлось, — буркнул он. — У меня дела.

— Игорь Витальевич, — мягко начал Воронцов, — вы были должны Сомову пятьдесят тысяч рублей. Самая крупная сумма в его книге.

— Был должен, — Лапин не моргнул. — Занял на ремонт. Отдавал потихоньку. Дед, конечно, жадный был, проценты драл будь здоров, но что поделать — сам пошёл, сам взял.

— Вы с ним ссорились?

— Бывало. — Лапин пожал плечами. — Кто ж с таким не ссорился. Он мне проходу не давал, требовал всю сумму разом. Я объяснял — нет у меня сразу пятидесяти. А он своё.

— Вчера вечером вы ему звонили. Дважды. В восемнадцать сорок и в девятнадцать ноль две. — Воронцов положил перед ним распечатку. — Ваш номер. О чём говорили?

Лапин на мгновение замер. Самоуверенность дала трещину — едва заметную, но Воронцов её уловил.

— Звонил, — Лапин облизнул губы. — Сказать хотел, что на днях отдам. Чтоб не нервничал старик.

— А поднимались к нему вчера вечером? — вкрадчиво спросил Воронцов. — На третий этаж? Около девяти?

— Нет, — слишком быстро ответил Лапин. — Дома сидел. С женой. Она подтвердит.

— Жена — это, конечно, хорошо, — Воронцов кивнул и сделал пометку. — Только знаете, Игорь Витальевич, у нас есть свидетели, которые слышали, как двое мужчин ссорились на площадке без четверти девять. И видели человека в тёмной куртке. Похожей на вашу.

Лапин стиснул зубы, желваки заходили на скулах.

— Мало ли курток в доме. Я никого не убивал. — Он встал. — Всё, разговор окончен. Будут вопросы — через адвоката.

Когда дверь за ним захлопнулась, Воронцов медленно подошёл к доске, взял красный маркер и обвёл фотографию Лапина жирным кругом.