Мария Марцева – Криминальные истории. Пропавший дневник (страница 2)

«Два человека, — снова подумал он. — Сомов и кто-то ещё. Кто-то, кто стоял с ним вот тут, лицом к лицу. Кто-то, кому он, возможно, доверял настолько, что повернулся спиной. Или, наоборот, кого боялся».

Утренний свет из окна падал на бетон косыми пыльными полосами. Где-то за стеной плакал ребёнок, шумела вода в трубах, обычная жизнь дома номер семь возвращалась в своё русло. Но Воронцов знал: для кого-то из жильцов этого дома обычная жизнь закончилась вчера вечером. Закончилась в тот момент, когда седой пенсионер с ключами в руке упал на холодные ступени.

Он сделал последнюю пометку в блокноте — одно короткое слово, подчёркнутое дважды: «Долги».

Затем спрятал карандаш и медленно, не оглядываясь, пошёл вниз по лестнице, туда, где ждали первые ответы и первые вопросы. Расследование убийства соседа, которое ещё предстояло доказать, началось.

Глава 2. Старые расписки

Квартира номер двенадцать встретила следователей затхлым воздухом и полумраком. Тяжёлые портьеры табачного цвета были наглухо задёрнуты, и Воронцову пришлось щёлкнуть выключателем, прежде чем войти. Лампочка под пыльным абажуром нехотя разгорелась, осветив тесную прихожую, заставленную обувью — старыми, но тщательно начищенными ботинками, расставленными по ранжиру.

— Аккуратист был, — заметил Костя Шилов, надевая бахилы поверх ботинок. — Гляньте, всё по линеечке.

— Аккуратисты — клад для следствия, — отозвался Воронцов, оглядывая стены прихожей, увешанные старыми фотографиями в потускневших рамках. — У такого человека всё на своих местах. И если он вёл дела — вёл их методично. С записями, с порядком. Нам остаётся только найти, где он этот порядок хранил.

Они прошли в комнату. Здесь царила та же музейная чистота: вязаные салфеточки на спинках кресел, сервант с парадным сервизом, который явно не доставали десятилетиями, ковёр на стене с потёртым оленем у водопоя. Над диваном висел портрет женщины — немолодой, с добрым усталым лицом.

— Жена, наверное, — кивнул Костя. — Покойная. Антонина Павловна говорила, он вдовец, лет двадцать один живёт.

— Двадцать лет один в такой чистоте. — Воронцов медленно обвёл комнату взглядом. — Одинокий, прижимистый, методичный старик. Деньги давал в долг — единственное, что связывало его с людьми. Власть кредитора. Когда тебе должны, ты для них существуешь. Тебя боятся, тебя уважают, к тебе приходят. Грустная это власть, Костя, но для одинокого человека, может, единственная.

Молодой оперативник промолчал, осторожно выдвигая ящики серванта. В первом лежали бумаги — оплаченные квитанции за свет и воду, аккуратно проколотые и нанизанные на бечёвку, рассортированные по годам. Во втором — пуговицы, мотки ниток, старые очки в нескольких футлярах.

— Ищи там, где он чувствовал себя в безопасности, — подсказал Воронцов, осматривая письменный стол у окна. — Расписки — это его капитал, его страховка. Такое не бросают в общий ящик. Такое прячут.

Стол был старый, дубовый, с потёртой зелёной столешницей. Воронцов выдвинул верхний ящик — заперт. Он попробовал нижние — открылись легко, но внутри оказались лишь чистые бланки, карандаши да старая готовальня.

— Заперт только верхний, — пробормотал следователь. — Логично. Костя, ключи из связки давай.

Шилов протянул пакет с изъятой связкой. Среди ключей от квартиры обнаружился один маленький, плоский, с бороздками — явно от мебельного замка. Воронцов вставил его в скважину, повернул. Замок щёлкнул мягко, послушно.

Внутри, поверх стопки бумаг, лежала толстая клеёнчатая тетрадь в коричневой обложке, перетянутая аптечной резинкой. А под ней — пачка сложенных вдвое листков, перехваченных канцелярской скрепкой, уже тронутой ржавчиной.

— Вот они, — выдохнул Костя.

Воронцов осторожно, держа за края, извлёк пачку, положил на столешницу и снял скрепку. Развернул верхний листок. Аккуратный, почти каллиграфический старческий почерк с твёрдыми нажимами:

«Расписка. Я, Зыкова Маргарита Олеговна, взяла в долг у Сомова В. С. сумму пятнадцать тысяч рублей под десять процентов в месяц. Обязуюсь вернуть до первого числа. Подпись, дата».

— Десять процентов в месяц, — присвистнул Шилов. — Это же сто двадцать в год! Грабёж.

— Грабёж по закону называется ростовщичеством, — сухо заметил Воронцов, откладывая листок и берясь за следующий. — А по жизни — петля на шее. Взял пятнадцать, через полгода должен уже двадцать пять. Смотри дальше.

Они разбирали расписки одну за другой, и перед ними разворачивалась тайная экономика дома номер семь. Сомов опутал долгами едва ли не каждый этаж. Здесь была расписка той самой Зыковой с пятого. Расписка некоего Тарасова из восьмой квартиры — «новенький, что снимает», как выразилась Гречко, — на тридцать тысяч. Расписка пенсионерки Кравцовой на скромные восемь тысяч с пометкой рукой Сомова: «Просрочка три месяца. Предупреждён». И, наконец, расписка, на которой Воронцов задержал взгляд дольше всего.

«Я, Лапин Игорь Витальевич, взял в долг у Сомова В. С. сумму пятьдесят тысяч рублей…»

— Пятьдесят, — медленно произнёс следователь. — Самая крупная сумма. И смотри, Костя, тут на полях пометок больше, чем на других. — Он поднёс листок к свету. — «Январь — не платил. Февраль — обещал, не отдал. Март — скандалил. Грозился. Сказать всем». Сказать всем — это что значит, как думаешь?

— Может, Лапин чем-то Сомову угрожал? — предположил Костя. — Или наоборот — Сомов грозился рассказать что-то про Лапина?

— «Сказать всем», — повторил Воронцов задумчиво. — Скорее, старик собирался опозорить должника перед домом. Для кого-то это страшнее денег. Особенно если человеку есть что терять. Репутацию, например.

Он отложил расписки и взялся за коричневую тетрадь. Резинка лопнула, едва он её тронул, — рассохлась от старости. Воронцов раскрыл тетрадь и невольно покачал головой. Это была настоящая бухгалтерская книга, расчерченная от руки на колонки. Имена, даты выдачи, суммы, проценты, отметки о платежах. Сомов вёл свои дела с педантизмом банковского клерка.

— Гляди, какая система, — он провёл пальцем по строчкам. — Каждая копейка учтена. Кто платил, кто нет. Красным отмечены просрочки. И смотри, сколько красного против Лапина — вся строка горит.

Костя заглянул через плечо.

— Дмитрий Аркадьевич, а тут, в конце, последняя запись. Свежими чернилами. Вчерашняя дата.

Воронцов перелистнул к последней заполненной странице. И верно — последняя строка была сделана теми же чёрными чернилами, что и расписки, но почерк чуть дрожал, будто старик писал в спешке или волнении:

«Л. — окончательный срок. Если нет — иду к участковому и в управляющую. Пусть знают, кто он есть».

— Вчера, — тихо сказал Воронцов. — Сомов вчера написал, что собирается идти к участковому из-за Лапина. А вечером Сомов мёртв. — Он медленно закрыл тетрадь. — Костя, у нас вырисовывается не просто мотив. У нас вырисовывается дедлайн. Старик загнал должника в угол. Поставил ультиматум.

— Думаете, Лапин?

— Я пока ничего не думаю, — отрезал следователь, но в голосе его не было прежней неопределённости. — Я собираю факты. А думать будем, когда фактов хватит. Пакуй тетрадь и расписки, оформляй изъятие. Это вещдоки номер один.

Пока Шилов составлял протокол, Воронцов продолжил осматривать стол. Под распиской Лапина обнаружился ещё один любопытный предмет — мобильный телефон Сомова, простенькая кнопочная «раскладушка». Следователь натянул свежую перчатку, открыл аппарат. Экран засветился.

— Заряжен. Значит, потерял его не вчера, оставил дома. — Он пролистал журнал звонков. — Так-так. Вчера, в восемнадцать сорок, входящий. Номер не записан в контактах. Длительность — почти четыре минуты. Поздновато для пенсионера деловые переговоры вести.

Он переписал номер в блокнот.

— А вот ещё, в девятнадцать ноль две, исходящий на тот же номер. Полторы минуты. Сомов кому-то звонил вечером, перед смертью. Дважды связывался. — Воронцов поднял глаза. — Пробьём этот номер первым делом. Тот, с кем человек говорил за пару часов до гибели, нам очень интересен.

— А вдруг это просто реклама или поликлиника? — усомнился Костя.

— Тогда мы быстро это выясним и вычеркнем, — пожал плечами Воронцов. — В следствии, Костя, нет лишних версий. Есть проверенные и непроверенные. Запиши номер себе тоже, продублируй.

Он прошёлся по квартире ещё раз, заглянул в спальню — узкая кровать, застеленная по-солдатски ровно, на тумбочке стакан с водой и упаковка таблеток. Воронцов взял пачку, прочитал название.

— Сердечное, — отметил он. — Дроздова права будет проверить сердце. Старик принимал лекарства. Если ему стало плохо, мог и сам оступиться. Эту версию пока не списываем.

— Но следы наверху, — напомнил Костя. — Второй человек.

— Следы наверху, — согласился следователь, ставя таблетки обратно. — И телефонные звонки. И ультиматум в тетради. Знаешь, Костя, что меня смущает? Слишком много всего сходится на Лапине. Слишком ровно ложится. А когда всё ложится слишком ровно — я начинаю нервничать. Жизнь редко бывает такой аккуратной, как этот вот стол.

Он окинул прощальным взглядом квартиру одинокого ростовщика — чистую, тихую, хранившую годами скопленные тайны.

— Поехали в Центр. Тетрадь — на стол, расписки — на стол, номер телефона — в работу. И список составим: кто, сколько, насколько просрочил. С завтрашнего дня начинаем приглашать должников на беседу. — Воронцов помолчал, глядя на портрет покойной жены Сомова над диваном. — А кому-то из них, Костя, придётся очень постараться, чтобы объяснить, где он был вчера в районе восьми вечера. Потому что один из этих должников, я почти уверен, стоял вчера с Виктором Степановичем на той площадке. Лицом к лицу.