Мария Марцева – Криминальные истории. Магазин у дороги (страница 6)
Глава 5. Удар веслом
Кабинет для допросов в Центре криминалистических расследований был тесным, безликим помещением с привинченным к полу столом, двумя стульями да забранной в металлическую сетку лампой под потолком. Здесь, в этих голых стенах, заканчивались сотни человеческих историй — здесь сознавались, отпирались, лгали и каялись. Сюда наутро после задержания и привели Виталия Корчагина — уже не того затравленного зверя, что метался по своей даче, а человека пустого, выгоревшего изнутри, с лицом серым и неподвижным, как у гипсового слепка.
Горецкий вошёл, держа под мышкой папку с делом, и сел напротив. Рядом, у стены, пристроился молоденький адвокат по назначению — суетливый, с бегающими глазами, явно тяготившийся безнадёжностью своего подзащитного. В углу за маленьким столиком устроилась секретарь-машинистка для протокола.
— Итак, Виталий Андреевич, — следователь раскрыл папку, разложил перед собой бумаги. — Сегодня мы запишем ваши показания официально, под протокол. Вчера вечером вы признались мне в содеянном. Готовы ли вы повторить признание сейчас, в присутствии вашего адвоката, понимая, что эти слова будут зафиксированы и использованы в суде?
Корчагин медленно поднял глаза. Под ними залегли тёмные, набрякшие мешки — видно, ночь в камере он провёл без сна.
— Готов, — глухо проговорил он. — Чего уж теперь. Запутался я. Совсем запутался.
Адвокат дёрнулся было, наклонился к подзащитному, зашептал что-то про право не свидетельствовать против себя, но Корчагин только устало отмахнулся.
— Оставьте, молодой человек. Поздно мне в молчанку играть. На душе тошно. Хочу выговориться, чтоб хоть чуточку полегчало. — Он повернулся к Горецкому. — Спрашивайте, гражданин следователь. Я всё как на духу.
Горецкий кивнул машинистке, и та застучала по клавишам.
— Начнём с самого начала. Расскажите про то утро. День, время, что вы делали.
Корчагин облизнул пересохшие губы и заговорил — медленно, тяжело, будто каждое слово давалось ему с болью.
— Позавчера это было. На рассвете. Я и не спал почти в ту ночь — какой сон, когда суд проигран? Два года жизни коту под хвост. Всё про этот спуск думал, про лодочную станцию свою, которой теперь не бывать. Ворочался, ворочался, а часа в четыре встал. Темно ещё, чуть сереет. И такая во мне злоба поднялась на Пашку — словами не передать. Думаю: ладно, землю ты у меня отнял по бумажке. А я тебе тоже досажу. Лодку твою угоню да утоплю к чёртовой матери. Будешь знать.
— Вы заранее это задумали? — уточнил Горецкий, не поднимая глаз от протокола. — Или решение пришло в ту ночь?
— В ту ночь и пришло. Сгоряча. — Корчагин покачал головой. — Я ж не убивать шёл, поймите. И в мыслях не было. Лодку попортить — да, было. Мелко, гадко, по-бабьи, теперь сам вижу. Но не убивать.
— Продолжайте.
— Оделся, вышел потихоньку. Обувь надел городскую, кроссовки, — сапог-то резиновых у меня нет, я не рыбак. — Он невесело усмехнулся, и Горецкий мысленно отметил: вот они, следы гладкой подошвы на росистом песке, что заметил тогда Кораблёв. — Спустился к воде, к седовским мосткам. Казанка его там привязана была, к колышку. Я верёвку отвязал, столкнул лодку на воду, сам залез, весло взял и грести начал. Тихонько так, чтоб не плескать. К дальнему берегу правлю, к камышам у болота — там осока в человеческий рост, спрячу, думаю, концов не найдут.
— И тут появился Седов, — подсказал следователь.
Лицо Корчагина исказилось, будто от физической боли.
— Появился. — Он сглотнул. — Я уж почти до середины догрёб. И слышу — с берега ор: «Стой! Стой, ворюга! Куда лодку потащил?!» Гляжу — Пашка. С удочкой стоит, на свою зорьку вышел, как всегда. И увидел меня. А я ж на середине, деваться некуда. Он в воду — и за мной. Здоровый был мужик, плавал как рыба. Догнал быстро, за борт ухватился обеими руками, лодку к берегу разворачивает, на мелководье тянет. А сам орёт, не унимается.
— Что именно он кричал? Постарайтесь вспомнить дословно.
— Да чего он только не кричал, — Корчагин зажмурился, словно снова всё это слыша. — «Я тебя посажу, говорит, мало тебе земли, ты воровать удумал! Нищеброд, неудачник! Я тебя по миру пущу, в тюрьме сгниёшь!» И про суд: «Что, проиграл, утёрся? Так теперь ещё и за решётку пойдёшь, ворюга!» Тянет лодку, а сам в лицо мне всё это плюёт. И так мне горько стало, так обидно. Два года он надо мной измывался, а тут — последняя капля. Опять он сверху, опять победитель, а я — грязь под ногами.
Корчагин замолчал, тяжело дыша. Горецкий не торопил — пусть выговорится сам, до конца.
— Мы за лодку схватились, — продолжил тот глухо. — Он за один борт, я за другой. Качаемся, вода через край хлещет. Я кричу: «Отстань, отцепись!» А он не отстаёт, ещё пуще лезет, кулаком уж замахнулся. И весло у меня в руках было, я ж грёб им. И вот тут… тут у меня в голове будто щёлкнуло. Темно стало в глазах. Я и сам не понял, как весло вскинул, да и…
— Ударил, — тихо закончил Горецкий.
— Ударил, — эхом отозвался Корчагин, и по серому лицу его снова поползли слёзы. — Сзади, по затылку. Он как раз в тот миг наклонился, за борт перехватывался. Я думал — отпугнуть, чтоб руки разжал, чтоб отстал. А вышло… вышло, что прямо по голове, со всей дури. Он и охнуть не успел. Обмяк весь. Руки разжались, и — под воду. Лицом вниз.
В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь дробным стуком машинки. Адвокат сидел, опустив голову. Машинистка на миг замерла, потом снова застучала.
— Что было дальше? — спросил следователь.
— Дальше… — Корчагин вытер лицо ладонью. — Я сперва опешил. Сижу в лодке, а он рядом качается, не шевелится. Я его за плечо — тормошу, зову: «Паша! Паш, ты чего? Вставай!» А он молчит. И вода вокруг головы темнеть начала. Кровь. Я понял — всё, конец. Убил.
Он судорожно вздохнул.
— И вот тут, гражданин следователь, я самую подлость и совершил. Самую страшную. — Голос его задрожал. — Надо было его на берег тащить, людей звать, спасать. Может, живой ещё был, может, откачали бы. А я… я перепугался за свою шкуру. Подумал: все знают, как мы враждовали, как я ему смертью грозил при свидетелях. Скажут — убил из-за земли. Посадят навечно. И вместо того, чтоб спасать… я грести начал. Прочь от него. К дальним камышам.
— Вы бросили его тонуть, — без выражения произнёс Горецкий.
— Бросил, — выдохнул Корчагин, и плечи его затряслись. — Догрёб до осоки, лодку в камыши загнал, ветками закидал. Весло, окровавленное с собой прихватил — то, которым ударил. Думал — спрячу, отмою, никто не догадается. Скажут — сам Пашка спьяну утоп. А пока я лодку прятал да назад через болотину пробирался — весь в тине вымазался, штаны, кроссовки. Машину свою я ещё затемно за посёлок отогнал, в лесок, чтоб не светиться, — потому соседи и решили, что я уехал. А я пешком возвращался, кружным путём, через лес. Чтоб не увидел никто.
— А машину зачем прятали? — уточнил следователь. — Вы же лодку угонять шли, а не уезжать.
Корчагин горько усмехнулся.
— Сам не знаю. Запаниковал. Думал, заметут — пусть хоть машина в стороне будет, может, отопрусь, скажу — уезжал, меня и не было тут вовсе. Глупо всё. Преступник из меня — никакой. Каждый шаг — улика. Наследил везде, как телёнок.
Горецкий перелистнул страницу дела, достал несколько фотографий и разложил перед задержанным.
— Виталий Андреевич, для протокола предъявляю вам результаты экспертиз. Вот заключение судебно-медицинской экспертизы: смерть Седова Павла Игнатьевича наступила в результате утопления, которому предшествовала черепно-мозговая травма от удара тупым предметом по затылочной области. — Он выложил следующий снимок. — Вот заключение трасологической экспертизы: щепка, извлечённая из раны покойного, по структуре древесины и составу лакокрасочного покрытия идентична веслу, изъятому в вашем сарае, и точно совпадает со сколом на его лопасти. — Ещё снимок. — Вот дактилоскопическая экспертиза: отпечатки пальцев на борту лодки и на вёслах принадлежат вам. И, наконец, биологическая: кровь на весле и в лодке принадлежит Седову. Вы подтверждаете, что всё изложенное вами согласуется с этими выводами?
Корчагин даже не взглянул на фотографии. Он смотрел в одну точку перед собой.
— Подтверждаю, — прошептал он. — Всё так и было. Всё против меня. И поделом.
Горецкий молча собрал снимки обратно в папку. Дело было закрыто — плотно, без единой щели, без единой зацепки для будущей защиты. Признание ложилось на гранитный фундамент улик, и каждое слово подследственного лишь скрепляло этот фундамент намертво.
— Виталий Андреевич, — после паузы заговорил следователь, и в голосе его уже не было ни напора, ни хитрости — только тяжёлая, человеческая усталость. — Я обязан вам сказать. Вам будет предъявлено обвинение в убийстве. Но я как следователь отмечу в материалах дела ряд обстоятельств. Что удар был нанесён в ходе внезапно возникшей ссоры, в состоянии сильного душевного волнения. Что прямого умысла на лишение жизни у вас, судя по всему, не было. Что вы дали чистосердечное признание и активно способствовали следствию. Это не оправдание — человека вы погубили, и расплата неизбежна. Но суд эти обстоятельства учтёт. Скрывать их я не стану.
Корчагин поднял на него влажные, измученные глаза.
— Спасибо, гражданин следователь. Хоть за то спасибо. — Он помолчал, потом тихо добавил: — А только знаете, что меня изнутри жжёт сильнее всего? Не тюрьма. Не суд. А то, что я его тонуть бросил. Ведь он, может, жив ещё был. А я — грести прочь. Из-за земли проклятой, из-за лодочной станции, которой и не было никогда, одни мечты. Вот это мне теперь по ночам видеться будет. До самой смерти. Как он лицом вниз качается, а я — вёслами от него прочь.