Мария Марцева – Криминальные истории. Магазин у дороги (страница 8)

— Ну, что скажешь? — спросил следователь, остановившись в дверях и оглядывая разгром цепким взглядом.

— Кровь, — не оборачиваясь, ответила Марина. — Точно кровь, не вино, не чай. Сейчас экспресс-тест сделаю, но и так вижу. Немного, правда. Не лужа. Пара капель да небольшой потёк. Будто человека ударили, разбили губу или нос, может, рассекли бровь. Или порезали слегка. Для смертельной раны маловато.

— Уже кое-что. — Завьялов прошёлся взглядом по смятой полке, по перевёрнутым стаканам. — Дрались тут. Боролись. Видишь, как матрас сбит? И стол. Не пьяная возня, нет. Серьёзная схватка. Двое мужчин сцепились в тесном купе.

— А вот это интересно. — Ковалёва указала пинцетом на оконную раму. — Окно. Гляньте, Кирилл Дмитриевич. Защёлки отщёлкнуты. Обе. Окно в купе открывается ведь только наполовину, для проветривания, и то с трудом — а тут кто-то его до упора опустил. И на раме, по краю, — вот, видите? — потёртость свежая. И ниточки зацепились. Тёмные. Будто протаскивали что-то. Или кого-то.

Завьялов подошёл ближе, наклонился к окну. По спине пробежал неприятный холодок — то самое чувство, что появлялось всякий раз, когда дело оборачивалось скверной стороной. Он высунулся в приоткрытое окно, глянул вниз, на колею, убегающую вдаль вдоль перрона. Поезд шёл всю ночь. Где-то там, на сотнях километров пути, в темноте, под стук колёс…

— Думаешь, в окно? — тихо спросил он.

— Думаю, что окно открывали не для того, чтоб подышать, — мрачно отозвалась Марина. — Осенью, ночью, на ходу. И ниточки эти, и потёртость. Нехорошее окно, Кирилл Дмитриевич. Очень нехорошее.

Следователь выпрямился, окинул взглядом купе ещё раз. Чемодан под полкой. Пальто на крючке. Дорогой человек, ехавший до конечной, со всеми вещами — и вдруг исчезнувший бесследно среди ночи. Перевёрнутый стол, кровь на полу, следы борьбы. Открытое настежь окно с подозрительными следами на раме. И сосед в надвинутом капюшоне, который сошёл с поезда первым, отворачивая лицо, с большой спортивной сумкой.

— Кирилл Дмитриевич! — В купе заглянул раскрасневшийся Лапин, размахивая бумагами. — Я по ведомости пробил. Сосед Власова — место четырнадцать, нижнее. Записан как Терёхин Олег Николаевич. Билет до Заозёрска, всё верно. Но я тут вокзальные камеры быстренько глянул — мне дежурный показал. И вот что странно: человек с большой серой сумкой, в тёмной ветровке, из восьмого вагона вышел, всё как проводница говорит. Но он не в город пошёл. Он сразу свернул к пригородным кассам и взял билет на электричку. Уехал. Двадцать минут назад. В сторону Сосновки.

Завьялов и Ковалёва переглянулись.

— Сбегает, — коротко произнёс следователь. — Не домой, не в гостиницу. Сразу на электричку, прочь из города. Человек, который ехал в одном купе с пропавшим. Который сошёл, пряча лицо.

Он шагнул к выходу, на ходу отдавая распоряжения:

— Игорь, ориентировку на Терёхина — немедленно. Электричку на Сосновку — встретить на ближайшей станции, где остановка. Пусть наряд проверит всех пассажиров, особое внимание — высокий мужчина в тёмной ветровке с серой спортивной сумкой. Не задерживать пока, только установить и не упускать из виду. Марина, тут всё отработай по полной — кровь, отпечатки, ниточки с окна, чемодан вскрой, посмотри, что внутри. Мне нужно знать, кто такой Власов и зачем ехал.

— А вы куда, Кирилл Дмитриевич? — спросил Лапин.

Завьялов остановился в тамбуре, глядя сквозь мутное стекло на серый, моросящий перрон Заозёрска.

— А я, Игорь, буду искать самого Власова. Точнее, то, что от него осталось. — Он помолчал. — Поезд шёл всю ночь. От Кедровой, где сошли студенты, и до Заозёрска — это часов семь пути. Семь часов, в течение которых в этом купе что-то произошло. И если я прав насчёт окна, то где-то на этом перегоне, вдоль путей, лежит человек. Поднимай железнодорожников, запрашивай график движения, все остановки, все перегоны между Кедровой и Заозёрском. Будем прочёсывать насыпь.

Он спустился на перрон, поднял воротник от дождя и ещё раз оглянулся на восьмой вагон «Северной стрелы» — обычный синий вагон, каких тысячи, в котором минувшей ночью бесследно растворился человек по фамилии Власов. Оставив после себя только дорогой чемодан, пальто на крючке, пятна крови на полу да распахнутое в осеннюю тьму окно.

«Люди не исчезают бесследно, — мысленно повторил Завьялов свою старую истину. — Особенно из запертого на ходу поезда. Кто-то очень хотел, чтобы Артём Власов исчез. И этот кто-то сейчас трясётся в электричке на Сосновку, прижимая к себе серую спортивную сумку. Интересно, что же в ней такого, ради чего стоило выбрасывать человека из окна на полном ходу?»

Ответа пока не было. Но следователь Кирилл Завьялов знал: он непременно его найдёт. Дорога к разгадке только начиналась — и вела она по стальной колее, сквозь дождь и туман, туда, где под насыпью, среди мокрой осенней травы, ждал своего часа главный свидетель этой ночной трагедии. А может, и сама жертва.

Глава 2. Купе

Восьмой вагон «Северной стрелы» отцепили от состава и загнали на запасной путь в дальнем конце станции Заозёрск — чтобы не мешал движению, и чтобы криминалисты могли работать без спешки и посторонних глаз. Дождь к полудню зарядил по-настоящему, барабанил по крыше вагона мерной дробью, и в четвёртом купе, где трудилась Марина Ковалёва, было сумрачно и зябко, несмотря на включённый переносной прожектор, заливавший тесное пространство резким белым светом.

Завьялов вернулся с насыпи под вечер — продрогший, в забрызганных грязью ботинках, с лицом серым от усталости. Прочёсывание перегона между Кедровой и Заозёрском результатов пока не дало: семь часов пути, сотни километров колеи, и где именно на этом бесконечном стальном пути искать тело — оставалось загадкой. Железнодорожники подняли график, отметили все остановки, все замедления, но участок был слишком велик. Поисковые группы с собаками только начали отрабатывать самые вероятные отрезки — там, где поезд сбавлял ход на закруглениях и подъёмах.

— Ну, Марина, — следователь тяжело опустился на нижнюю полку напротив, стянул мокрую куртку. — Порадуй меня. У тебя тут хоть тепло и сухо. И, надеюсь, есть чем меня обрадовать. Потому что на насыпи — глухо. Как сквозь землю провалился наш Власов.

Ковалёва выпрямилась, отложила пинцет и стянула перчатки. Глаза её, несмотря на долгие часы работы, горели тем самым азартом, который Завьялов знал хорошо: эксперт нарыла что-то стоящее.

— Обрадую, Кирилл Дмитриевич. И не раз. Давайте по порядку, как я люблю. — Она присела на корточки у перевёрнутого столика и обвела рукой купе. — Начнём с картины боя. Тут была драка, и драка нешуточная. Я зафиксировала всё: смещение матраса, отпечатки на пыльной поверхности под полкой, царапины на пластике стен. Двое мужчин боролись на ограниченном пространстве. Один прижимал другого вот сюда, к стене у окна, — видите, на стеновой панели смазанный отпечаток ладони, крупной, мужской? А второй упирался, цеплялся за стол — на краю столешницы следы пальцев, будто человек хватался, пытаясь удержаться.

— Кто кого? — коротко спросил Завьялов.

— А вот тут самое интересное. — Марина указала на бурое пятно у двери. — Кровь, как я и говорила, подтвердилась — человеческая. Группу определю в лаборатории, но крови мало. И капли расположены характерно — вот, цепочкой от полки к двери. Будто раненый человек двигался или его двигали в сторону выхода. Но! — Она подняла палец. — Основная схватка была не у двери, а у окна. И финал её, судя по всему, разыгрался именно там. У окна.

Завьялов перевёл взгляд на оконную раму, всё ещё опущенную до упора. Снаружи по стеклу стекали струи дождя.

— Окно, — проговорил он. — Ты с утра на него грешила.

— И не зря грешила. — Ковалёва поднялась, подошла к раме. — Я его обработала полностью. Смотрите. На внутренней стороне рамы, по нижнему краю, — свежие глубокие потёртости. Лак содран, металл оголён. Что-то тяжёлое протаскивали через этот край, с силой. Ниточки, что я утром нашла, — отправила на анализ, но визуально это синтетика, тёмная, похоже на ту самую ветровку. Или на брюки. И вот ещё. — Она поднесла прожектор ближе. — На внешней стороне рамы, уже снаружи, — мазок. Бурый. Кровь. Понимаете, что это значит? Человек, истекающий кровью, контактировал с внешней стороной оконной рамы. Снаружи. Со стороны улицы. На ходу поезда.

В купе повисла тишина, нарушаемая лишь стуком дождя. Завьялов медленно встал, подошёл к окну, провёл пальцем в перчатке вдоль ободранного края рамы.

— То есть его вытолкнули, — глухо произнёс он. — Через это окно. Раненого, оглушённого. На полном ходу, ночью. И он, цепляясь, оставил кровь на раме снаружи.

— Картина именно такая, — кивнула Марина. — Я не люблю забегать вперёд, но факты складываются однозначно. Власова — или того, кто тут был на его месте, — после драки вытолкнули в окно. Живого или мёртвого — пока сказать не могу. Крови в купе мало, значит, в купе его, скорее всего, не убили. Оглушили, ранили — да. А добило его, вероятнее всего, падение. Или то, что было после падения.

Завьялов отошёл от окна, сел обратно на полку и потёр лицо ладонями.

— Хорошо. Драка, окно, кровь. Это мотив насилия. Теперь — кто. Отпечатки сняла?

— Сняла. — Ковалёва оживилась, достала планшет. — И тут второй подарок. В купе масса отпечатков — что естественно, тут ехало четверо плюс проводница. Но я выделила свежие, оставленные явно в ночь происшествия. На столе, на оконной раме, на дверной ручке. И вот что вышло. Часть отпечатков — это сам Власов, я сверила с теми, что на его личных вещах, на бритвенном приборе из несессера, на телефоне — телефон, кстати, остался в чемодане, без зарядки, разряжен в ноль. А вторая часть свежих отпечатков — чужие. Крупные, мужские. И они везде: на столе, на раме окна, особенно много — на раме. Тот, кто открывал окно и толкал через него, держался за раму. Эти отпечатки я уже прогнала по базе.